Взрывы возмущения
Аркадий Аверченко о революционном экстриме в городе и деревне
Многие эмигрантские газеты твердят изо дня в день: «Россия может освободиться от большевиков только взрывом возмущения изнутри...»
Разрешите это возмущение изобразить в красках:
1. Взрыв возмущения в городе:
– Отворяй, ч-черт!
– Отворяю. Пожалуйте. Что прикажете?
– Обыск будем делать, так как ты есть саботажник и тайный агент Антанты.
– Антанты? Это чего будет?
– А черт его знает! Сахар, мука есть?
– Вот тут немножко... Дня на три. Все заберете?
– Все. Не был бы шкурником, не забрали бы.
– Я, конечно, товарищи, понимаю, что я шкурник... Но если бы вы были любезны объяснить мне значение этого слова.
– А черт его знает, что обозначает оно. Это мучица? Давай мучицу!
– Вам бы в мешочек удобнее. Вот-с. Холстинный. Крепкий.
– Золото, бриллианты имеешь?
– Немножечко. Дать?
– Гони! Да ты, черт, хотя бы мандаты на право обыска спросил, что ли? По правилам. Нельзя же так!
– А не все ли мне равно – по мандату забираете или просто. Больше ничего не потребуется?
– Сапоги есть?
– Сейчас сниму.
– Так-с. А теперь мы тебя должны арестовать.
– Ну что ж, арестуйте. В тюрьму сначала или прямо к стенке?
– Это, брат, тебя не касается.
– Виноват, я только в том смысле, что если в тюрьму, я бы одеяльце и подушку прихватил.
– А ты прихватывай. Это никогда не лишнее. Ты уж и мешок с продуктами донеси.
– Отчего ж не донести. Донести можно. От одного пудика плечо не отвалится.
– Ну вот, тут можно и остановиться. Рой яму!
– Слушаюсь. Для одной персоны?
– Экой дьявол какой! Да ты бы хотя бы выругался для порядку. Палачами назвал, что ли.
– Да ведь прикладами тогда бить будете.
– Это ты верно. За этим не спустим.
– Ну вот, видите. Зачем же мне... Готова ямка. В самый раз, может, будет. Где мне стать?
– Да у ямки же становись, чудак-человек.
– Только слушайте. Ведь я когда свалюсь, то вам уже не смогу яму засыпать. Как же быть?
– Ничего, мил человек, не беспокойся. Сами для себя потрудимся, закопаем. Гм... Может, распоряжение какое желаешь дать?
– Есть мне очень хочется.
– Ну это уже теперь не стоит.
– Положим, верно. Ну, мне становиться, что ли?
2. Взрыв возмущения в деревне:
– Здорово, братцы, ну как живете?
– Да плохо живем, барин.
– Что же так?
– Брюхо с голоду подвело.
– Вот чудаки-народ. А вы бы хлеб ели – вот бы брюхо и не подвело.
– А где же его взять, хлеб-то?
– Сеять надо.
– Где же его сеять, ежели скота нет?
– Куда же вы его подевали? Неужто на котлеты стравили?
– Где уж нам котлеты? Коммуна для Красной Армии позабирала.
– А вы бы не дали.
– Не дашь! У него, чай, ружжо есть!
– Гм... да! Чего же вы с прошлого года хлеб не спрятали?
– Прятали. Да какое там! Взяли для Красной Армии. Ружжо у его есть.
– Ружжо, ружжо... А вы все-таки бороться должны. Каждое село, каждая волость выставила бы всех молодых парней...
– Эка хватились! Да все же наши парни у Красной Армии. Позабраты.
– Ловко это выходит: у вас же молодежь позабирали, у вас же лошадей для нее реквизировали, на ваших же лошадей ее посадили, вашим же хлебом накормили да против вас же выставили!
– Выходит, что так.
– Чего же вы теперь делать думаете?
– А помирать, думаем.
– Виноват, это как же так?
– А вот так же. Видите, лежу?
– Ну, лежишь. Я думал, отдыхаешь.
– Один такой отдохнул. Седьмой день не евши. Вот так полежу, полежу, а потом и помру,
– Эх, ежова голова! Да ты чем так терпеть от этой проклятой кончины, взял бы и восстал!
– Восстанешь тут. Может, приподнимешь да придержишь – вот и будет все мое восстание. Нет уж, чего там – помирать надо.
А тем временем «идет, гудет зеленый шум» в эмигрантской прессе:
– Никаких интервенций! Россия сбросит большевизм только могучим возмущением изнутри.
