Насыщенная, внутренне разносоставная работа Марины Абашевой - одна из немногих филологических книг последних лет, где обсуждаются действительно существенные и живые проблемы нынешней русской литературы. Правда, в трактовке Абашевой эти проблемы оказываются излишне социологизированы.

Дух книги, ее интрига формируется из столкновения, драматического конфликта не вполне похожих на первый взгляд сюжетов - именно в пространстве тем и методов, которое задает книга, может быть осознано единство описываемой проблематики. Главный сюжет книги - изменения социокультурного статуса и самоосознания писателя в России в течение 90-х годов. Изменения связаны и с резкими трансформациями литературного процесса в 90-е годы, с тем, что появляются новые литературные стили и новые качества литературы - а большинство "советских качеств" вызывают отторжение, - и с тем, что роль литературы в обществе стала совсем иной. В целом изменение отношения писателей к самим себе и к слову Абашева описывает как кризис идентичности, который осознается и преодолевается в текстах. Кризис идентичности исследуется на материале литературы столичной и провинциальной - пермской и немного из других городов Урала.

Объектов для исследования Абашева избрала три.

Во-первых, это художественные произведения о статусе писателя. Отметив совокупность традиций в русской нонконформистской литературе 1920-1950 годов - "Египетская марка" Мандельштама, "Труды и дни Свистонова" Вагинова, "Дар" и "Бледный огонь" Набокова, "Доктор Живаго" Пастернака и др., - Абашева переходит к 90-м годам и выделяет несколько разнотипных произведений о самосознании писателя и о том, как он, писатель, соотносит себя с литературной традицией и конфликтует с ней: "Андерграунд, или Герой нашего времени" Владимира Маканина, мемуарно-эссеистическая проза Анатолия Наймана, проза Андрея Битова от "Пушкинского дома" до "черновиковых", открытых текстов 90-х, проза, эссеистика и драматургия Сергея Гандлевского, проза Нины Горлановой. Вообще же таких произведений в 90-е появилось очень много, и Абашева называет другие, о которых не получилось поговорить в рамках этой работы: "Бесконечный тупик" Дмитрия Галковского, "Конец Цитаты" Михаила Безродного и другие.

Во-вторых, Абашева исследует общественное поведение литераторов - публичные заявления и другие поступки подобного рода - как способ создать и транслировать широким культурным кругам новый образ писателя. В частности, ее интересует, как в новой ситуации заново определяют свои позиции авторы неподцензурные, сформировавшиеся вне официальной советской печати, многие годы до того существовавшие в относительно узких и весьма понимающих, квалифицированных (как читатели и собеседники) дружеских компаниях. Абашева использует сверхмодные в последнее время идеи французского социолога Пьера Бурдье - и новая ее книга кажется мне примером едва ли не самого конструктивного, не идеологического использования идей Бурдье в современной российской филологии.

В-третьих… и вот тут Абашева оказалась методологическим новатором. В-третьих, она решила исследовать самоосознание писателей Перми. Но в отличие от Москвы и Петербурга пермские писатели - особенно прозаики - мало высказываются на темы нового литературного самоосознания и вообще существуют непонятно как - за исключением немногих известных на всю Россию, таких как Нина Горланова и Вячеслав Букур. Поэтому Абашева использовала в социологии литературы метод, известный этнографам и историкам современности: предлагала пермским писателям самых разных направлений, от относительно экспериментальных до почвеннических, наговорить на магнитофон свои личные истории: кто как стал писателем, как начал печататься, и, наконец, как ощущает себя в нынешней ситуации. Тут есть очень выразительные разговоры - например монолог Д.Ризова, который точно анализирует катастрофически "столичный" тип организации современной российской культуры - сравнивая ее с американской - и при этом требует укрепления "вертикали власти" и государственной поддержки культуры, каковая поддержка должна исходить опять-таки из столицы.

Один из самых остроумных фрагментов книги - полемика Абашевой с Жаком Деррида, которая кажется мне плодотворной, даже если с Абашевой не соглашаться. "Популярные ныне идеи французского ученого о господстве фоноцентризма, связанного с дискурсом власти, в противовес индивидуальному и свободному акту письма применительно к русской культуре требуют переосмысления… Российский опыт ХХ века, опыт существования в тоталитарном государстве породил, напротив, недоверие к письменным формам речи (или, точнее, проблематизировал эти формы. - И.К.) - как пребывающим в прямой зависимости от государственного контроля".

Среди выводов Абашевой можно выделить два. Первый, общий, заключается в том, что нынешние социокультурные процессы во многом симметричны, но и противоположны тому, что происходило в начале ХХ в. "Если в начале [ХХ] века невозможность сохранить самоценность личности в катаклизмах истории художник компенсировал самоопределением в религии, жизнетворчестве и особенно в мире искусства… современная тенденция формирования новой писательской идентичности такова: писатель решительно расстается с прежними культурными опосредованиями… Прежняя… идентичность самим художником намеренно подвергается деконструкции - и тогда ему остается опереться только на неотчуждаемый экзистенциальный… опыт".

Второй вывод относится к пермской литературе, на материале которой делаются некоторые более общие выводы о российской провинциальной литературе вообще. Бедность и потеря официального статуса писателя в провинции оказались гораздо более социокультурно значимыми факторами, чем в столицах, - правда, Горланова отмечает, что в Перми и Екатеринбурге, как и в столицах, молодые авторы стараются зарабатывать не литературой, а чем-нибудь другим (реклама, медицина, юриспруденция) и мало интересуются традиционными способами советского писательского самоопределения. А "провинциальные писатели (ориентированные на советскую культурную модель. - И.К.) в противовес столичной тенденции к "обытовлению литературы" "олитературивают" жизнь, моделируют собственную биографию по литературным образцам".

Недостаток книги Абашевой в том, что она видит литературную динамику 90-х как бы снаружи, из социологической проблематики. Во многом именно из-за этого в книге бывает путаница с терминологией - например, московских неподцензурных поэтов, сформировавшихся в 70-е, Абашева склонна почти всех называть концептуалистами - и тогда в концептуалисты почему-то попадают и Тимур Кибиров, и Михаил Айзенберг. Группу "новых реалистов", состоящую из Олега Павлова, Владислава Отрошенко, Алексея Варламова, Павла Басинского и, возможно, еще нескольких человек, Абашева рассматривает как некоторое литературное единство, хотя все-таки правильнее было бы о ней говорить как о дружеской компании: поэтика Павлова и поэтика Отрошенко имеют принципиально разные корни, и от совместных выступлений Павлова и Отрошенко - в которых нет ничего плохого - их поэтика по-прежнему остается разноприродной (хотя о некотором взаимодействии и обмене идеями можно говорить - но это другое).