Взгляд фольклориста на чихающего в очереди

ОЧЕНЬ яркая книга. Одни названия глав чего стоят: "Чиханье: явление, суеверие, этикет", "Советская очередь: социология и фольклор", "Право курить: к социальной истории курения в ХХ веке" и т.п. И написано хорошо. Петербургский фольклорист Константин Богданов ставит важный вопрос: что соответствует в современном обществе традиционно понимаемому фольклору? Ответ Богданова: привычное понимание фольклора - само по себе искусственное и узкое, а в современном обществе фольклору соответствуют мифологические представления и обычаи, неявно растворенные в разнообразных культурных практиках и постепенно меняющиеся. Примерами, например, служит отношение к людоедству, зафиксированное в культурных явлениях от анекдотов до фильма "Молчание ягнят", или упомянутая выше очередь (что заметил еще в 80-е писатель Владимир Сорокин). В западной фольклористике такие идеи довольно известны (ср. "Мифологии" Ролана Барта), а в российской получили распространение относительно недавно. Новаторство Богданова в том, что его книга, со всем спектром своих тем, имеет оттенок манифеста, исходящего изнутри фольклористики. Книгу открывает глава-манифест "Фольклорная действительность: перспектива изучения", в которой Богданов показывает, что советская фольклористика во многом опиралась не на научные, а на идеологические постулаты, и что - шире - понятия "фольклора" и "традиции", и не только в советской науке, регулярно оказываются идеологическими конструктами. Одна из самых сложных тем книги - судьбы повседневных "мифологий" в ситуациях интернационализации культуры.

Мостики над ручьями забвения

МАКСИМ ШРАЕР живет в США, пишет филологические исследования в основном по-английски, стихи и прозу - по-русски. В его книге, переработанной из статей в 1999 г., рассматриваются самые разные сюжеты - сексуальные сцены в стихах и в прозе, еврейская тема в творчестве Набокова, отношение писателя к Чехову и Бунину, некоторые другие - но рассматриваются на основе двух основных исследовательских ходов. Главная идея книги - а именно, что для понимания поэтики Набокова следует прежде всего подробно изучить его рассказы, а романы анализировать уже на их основе - вызывает симпатию. По мнению Шраера, Набоков "отрабатывал" и осмысливал важные для себя метафоры и объяснения собственной жизни сначала в личных письмах, потом в рассказах, потом в больших автобиографических сочинениях, начиная с английских мемуаров "Conclusive Evidence", с учетом которых потом были созданы "Другие берега". Последний рассказ он опубликовал за год до публикации первой версии воспоминаний! Второй ход - сравнение русских рассказов Набокова с их авторскими переводами на английский, что помогает уточнить смысл тех или иных слов. Шраер подробно разбирает ранние рассказы Набокова - а их не слишком часто изучают - и обнаруживает его невольную полемику с концепцией "отстранения" по Шкловскому. Сверх того Шраера интересует метафизика набоковских произведений: представления о мистике любви, о "космической синхронизации", о потустороннем и т.д. Правда, при всей въедливости Шраера, сравнивая рассказ "Василий Шишков" и стихотворение "Поэты" - оба 1939 г. - он почему-то не отметил прямой цитаты из стихотворения в рассказе (слова "в солдатских мундирах"). Самое большое достоинство книги - попытка рассмотреть Набокова с точки зрения его, Набокова, представлений о литературе и о качестве текста.

Три круга акмеистов и Агния Барто

ТОМСКОЕ издательство "Водолей" славится сверхподробными изданиями не самых культовых, но по разным причинам значимых авторов русского "серебряного века". Теперь оно выпустило большой том работ Олега Лекманова - вполне современного и довольно молодого московского филолога, который изучал этот самый "серебряный век". Однако тематический диапазон исследований Лекманова гораздо шире, чем только "серебряный век", - от Пушкина до Агнии Барто и мультипликатора Юрия Норштейна (фильм "Ежик в тумане" Лекманов сравнивает с "Амаркордом" Феллини). Самая объемная работа, как ясно уже из названия сборника, - расширенный вариант "Книги об акмеизме", до этого публиковавшейся крошечным тиражом. Завершают книгу "И мои листки из дневника" - собранные Лекмановым анекдоты из жизни и работы нынешних гуманитариев (некоторые из "листков" публиковались в "EL-НГ").

Один из основных исследовательских жестов Лекманова - смена точки зрения на какое-нибудь локальное явление: стихотворную строфу, отрывок фразы или эпизод из прозы. Любимый жанр - небольшая остроумная заметка, где такая смена точки зрения совершается и обосновывается; в результате описываемое явление часто оказывается помещенным в более широкий, чем предполагалось раньше, контекст. В предисловии Лекманов специально обосновывает важность жанра короткой заметки в современной филологии.

Большая "Книга об акмеизме" - явление другого жанра, это опыт решения сложнейшей задачи. Эта задача может быть названа приблизительно так: "акмеизм" был дружеской компанией шести не очень похожих друг на друга поэтов - что их объединяло (кроме дружбы) и чем был акмеизм с эстетической точки зрения? Решение историко-культурной задачи в "Книге…" выглядит очень убедительным: Лекманов описывает акмеизм как три концентрические окружности, внешняя - "Цех поэтов", средняя - шесть акмеистов, внутренняя - три наиболее глубоких и "акмеистических" автора: Ахматова, Мандельштам и Гумилев. Предлагаемое Лекмановым решение эстетической задачи - что такое акмеизм, - может быть, более спорное, но глубокое, и с ним стоит считаться при дальнейших исследованиях. Одна из главных идей - в том, что для акмеизма была принципиальной идея равновесия между "небесным" и "земным", между символической насыщенностью мира и его наполненностью конкретными событиями и чувствами.