ОДНИМ из самых интенсивно развивающихся направлений в филологии 60-90-х годов стала новая риторика. Прежняя риторика существовала в Европе начиная с греков и римлян примерно до XVIII века и была не только наукой, но и дисциплиной в более широком смысле слова: учением о том, как правильно говорить и составлять тексты. Как школьная дисциплина, риторика - может быть, под другими названиями - существовала и дальше, но начиная с романтиков "риторическое" становится синонимом неискреннего, бездушного, сконструированного в искусстве. Новая риторика - наука, описывающая уже существующие речевые практики. Не предписывающая, а изучающая их устройство и связь с предшествующей традицией риторического построения текстов.

Новая работа филолога-слависта, профессора университета города Констанц (ФРГ) Ренаты Лахманн - именно о судьбах риторики в русской культуре. Это история риторических моделей, их рефлексии и критики - в польской и русской поэзии XVII в. и только русской - XVIII в. В самом деле открывающаяся картина может быть названа "демонтажем красноречия": от насыщенной тонкими определениями и разграничениями "Риторики" новгородского епископа Макария до резкой критики "риторичности" у Белинского и Достоевского. А в последней главе анализируются концепции поэтического, разработанные в российской филологии XX в. - Роман Якобсон, Лев Якубинский, Михаил Бахтин, - и анализируются как особые риторические модели. При этом все время учитывается связь риторики с литературой вообще и поэзией в особенности. Но не только с поэзией. Литературное и культурное противостояние Симеона Полоцкого и протопопа Аввакума в книге анализируется как противостояние двух риторических практик: барокко в интерпретации Полоцкого и столь же новаторской "антириторики" Аввакума.

Главное достоинство книги Лахманн - в первых главах, где подробнейшим образом описан русско-украинско-польский контекст XVII в. А это необходимо потому, что в XVII в. российская культура активно впитывала - в учебе и в противостоянии - польские литературные течения, переработанные в Польше общеевропейские идеи Контрреформации и т.д. Сама идея "регулярной", преподаваемой по учебникам риторики тоже окончательно укоренилась в русской культуре именно в XVII в. и тоже пришла с Запада. Пожалуй, работа Лахманн - первая на русском языке книга, где подряд разбираются тексты и мысли Аввакума, Макария и Полоцкого и с той же подробностью - концепции польские, теоретика барокко Мацея Сарбевского и поэта барокко Даниэля Наборовского. Описание такого единого контекста на материале хотя бы одной культурной практики - риторической - уже позволяет лучше увидеть миграцию новых идей. Становится понятней, чему в барочной риторике научился Ломоносов. А культурным фоном Ломоносова становится не только Германия, но и - естественно, по-другому - польско-украинско-русский контекст XVII в. Более объемно воспринимаются теперь и литературные споры Ломоносова и Сумарокова.

Еще одна существенная мысль - рассмотрение нормативной риторики в России XVII в. в ее тесной связи со становлением официальной - экспансионистской и по сути имперской - идеологии Российского государства. В частности, в главе о епископе Макарии д-р Лахманн излагает общую для разных культур модель "импорта" нормативной риторики из другой культуры, при которой риторика и обучение ей становятся способом косвенной поддержки государственной идеологии. Это описание риторики как исторически меняющейся практики со своим инокультурным контекстом и своей идеологической подоплекой выглядит убедительным и важным.

Недостаток книги - излишняя склонность Ренаты Лахманн к разного рода логическим схемам при объяснении историко-культурных событий. Следствие этого, - если можно так сказать, семиотический редукционизм, то есть все объясняется через взаимодействие знаков, без привлечения "человеческих" объяснений. Так, например, д-р Лахманн анализирует тот факт, что во времена Петра I некоторые дворяне, вполне европеизированные и слывущие "борцами" против необразованности, заводили себе крепостные гаремы. И пишет - кажется, без тени юмора, - что гаремы "могли восприниматься как европейские культурные формы, поскольку нехристианская, языческая (с точки зрения русских. - И.К.) Европа идентифицировалась с одной из форм ислама". Но причина "новаторских" крепостных гаремов, наверное, все-таки не в этом, а в том, что секуляризация Петра привела к разрушению старого уклада жизни. Петр сочетал европеизацию с усилением игрового, театрального, "антисистемного" начала в жизни (ср. "всешутейшие соборы"). Плюс - происходило усиление власти барина над крепостными. Ислам тут вроде бы ни при чем.

Другой исторический недостаток - игнорирование Смуты как особого межкультурного контакта и места порождения новых психологических моделей; в частности, это был один из тех периодов русской истории, когда принципиальное значение получила личная инициатива в условиях кризиса традиционных идеологических моделей поведения.

Перевод вполне хорош, хотя временами фразы выглядят, пожалуй, чересчур громоздкими из-за буквальной передачи немецких сложноподчиненных конструкций. Однако больше вопросов вызывает редактура. В работе 1994 г. д-р Лахманн еще могла сетовать на то, что в старых работах Лотман и Успенский, хотя и "настаивают на дуальной модели при описании русской культуры с XI по XVII век", но "не тематизируют ни XIX, ни XX век, в которых эта модель продолжает господствовать" - из-за "контроля со стороны цензуры". Так оно и было, но в 70-е годы. А в 1992 г. вышла последняя книга Лотмана "Культура и взрыв", где та же дуальность (или, словами Лотмана, бинарная модель) вполне обозначена на материале и более позднего времени, вплоть до перестройки. В 1994 г. в Констанце об этой книге еще можно было не знать, но почему ее не вспомнили в 2001 г. в Петербурге?