Отплытие к поискам времени с набросками на полях

Марсель Пруст. Портреты художников и музыкантов. Вступ. статья, перевод и примечания Натальи Стрижевской. - М.: Грааль, 2000, 148 с.

ОЧЕНЬ нежная книга - так, пожалуй, можно назвать это удивительное издание. Сердцевина его - цикл стихотворений Марселя Пруста, написанный им в молодости и до сих пор, кажется, целиком не переводившийся. Стихи интересные, но будущего сверхмасштаба Пруста в них еще нет - более явно он намечается в стихотворении про Шумана. "Читает книгу-жизнь дитя, трещит камин,/ То ль ветер, то ль туман с душой твоей толкуют…". Однако цикл невелик, и в основном книга состоит из большого предисловия Натальи Стрижевской, где она анализирует поэтику Пруста и то, как - теперь уже совсем по-другому - воспринимаются стихотворения на фоне его последующих романов. Что в них есть уже намеки на прустовскую концепцию творчества, наброски образов его зрелой прозы - световых и пейзажных… Одна из тем предисловия - восприятие Прустом живописи Антуана Ватто, который в своих "Галантных празднествах", "Отплытии на остров Цитеру" и других работах создал новое и особое ощущение любовных объяснений, атмосферы отношений между людьми - ускользающее, ироничное, чуть печальное. Стилизованные, с привкусом "парнасской школы" стихотворения Пруста чередуются в книге с большими репродукциями набросков Ватто - и это придает книге дополнительное измерение: графическая интонация Ватто поддерживает мысль о том, что Пруст стихотворений - это уже Пруст. Рассуждения Стрижевской перекликаются с "Лекциями о Прусте" Мамардашвили, но Стрижевскую больше интересует не отношение человека к поступку и к другому человеку - как Мамардашвили - а отношение автора к слову. Поэтому она - редчайший случай - дает большинство прозаических цитат сразу в 3-4 разных переводах. Именно это предисловие и дает основание отметить эту книгу на полосе "Филология"; впрочем, такой подробный комментированный перевод стихов, который дает Стрижевская - тоже филологический поступок.

Русская поэзия как примета крымского ландшафта

А.П. Люсый. Пушкин, Таврида, Киммерия. - М.: Языки русской культуры, 2000 (Серия "Studia Philologica"), 208 с.

КНИГА филолога и эссеиста Александра Люсого посвящена анализу крымского мифа и крымского культурного кода в русской литературе. Важны не "литературные места Крыма", а именно культурный миф, смена образов Крыма в русской литературе как барочной и в то же время предромантической модели целого универсума после поэта XVIII в. Семена Боброва; как места прекрасного и томительного изгнания - после Батюшкова; образы Крыма у Пушкина… Собственно, Люсый рассматривает своего рода "крымский текст" русской поэзии - по аналогии с "петербургским текстом". Отличие, однако, в том, что в Петербурге авторы жили, а в Крым приезжали, и крымский миф - это миф о путешествии и всякий раз новом обживании полуострова. У Люсого есть намек и на то, что крымский миф имеет оттенок эзотеричности, это миф, обращенный к понимающим. По мнению автора, "пушкинская Таврида - своего рода южный полюс созданного Пушкиным… петербургского мифа". Осмысление Крыма ведется через петербургскую культуру - одновременно имперскую и (ср. судьбу бедного Евгения) антиимперскую. Люсый вообще мыслит литературу вписанной в пространство - современные выходцы из Крыма Люсый и Игорь Сид называют это геопоэтикой: например, победа "карамзинистов" над "шишковистами" в интерпретации Люсого - это победа идеологически петербургского стиля над идеологически московским. Основоположники крымского культурного мифа согласно книге - это Семен Бобров и Пушкин; среди важнейших задач книги - реабилитация в русской культуре Боброва (1763-1810), масштабного поэта, в свое время знаменитого, потом спившегося и рано умершего. В работе Люсого о "вписанности" поэзии в крымский ландшафт учтены исследования философа Валерия Подороги о связи определенной философии с местом, где она сложилась: Ницше - с Альпами и т.п. Крым многослоен географически - побережье, многослойные горы, плоскогорье-яйла - и культурно: от греков и готов до татар, русских и украинцев. Крым может быть ныне осознан русской культурой уже не как часть "своей" империи, не как "развалины дачи покойного Пана" (из стихов Андрея Полякова), но на новых, сугубо историко-культурных - и транскультурных - основаниях.

И.К.

"Опись" читателя и публикатора

Евгений Бень. Не весь реестр. - М.: "Пробел" при участии ИНТРД, 2000,136 с.

НАЗВАВ свою книгу несколько казенно "Не весь реестр" (от латинского regestrum или registrum, т.е. перечень, список, опись), писатель, литературовед и публицист Евгений Бень едва ли руководствовался заветом бессмертного Козьмы Пруткова о том, что никому не объять необъятного. Автор, по собственным словам, надеется продолжить публикацию того, что вышло из-под его пера. А пока из полной "описи" предлагает для первой своей книги лишь избранные страницы.

Страницы эти весьма разные. Автору стоило, вероятно, большого труда уместить их под одной обложкой даже при явной принадлежности к одному творческому реестру. Чтобы не возвращаться, скажем сразу, что некоторые статьи "газетчика" Евгения Беня, помещенные в сборнике и относящиеся к российским реалиям последнего десятилетия, носят заметный отпечаток политической "моды" начальных лет "эпохи Ельцина". Но, к счастью, не они определяют содержание книги.

Основное в "реестре" Евгения Беня - это статьи, эссе, очерки о днях и трудах Александра Блока, Владислава Ходасевича, Федора Сологуба, Андрея Белого, Анны Ахматовой, Георгия Чулкова и других представителей великой плеяды поэтов и литераторов "серебряного века". Здесь автор предстает как писатель, исследователь архивов, аналитик, литературовед с точки зрения предшествующей эпохи.

Евгений Бень может считаться молодым литератором. Ему всего сорок лет. Получив высшее филологическое образование, он работал в Центральном государственном архиве литературы и искусства (ЦГАЛИ). Он участвовал в подготовке Летописи Блока, изданий Ходасевича и Гиппиус, сделал себе имя - уже как историк литературы - публикациями в журналах "Вопросы литературы", "Наше наследие" и других. Книга "Не весь реестр" - его первая попытка обобщить эту деятельность прежде всего на "историко-литературном фронте", и попытка, если иметь в виду публикации, несомненно удачная.

Впрочем, достоинства автора этим не исчерпываются. Он умеет тепло рассказать нам не только о своем отце, фронтовике, впоследствии строителе: небольшой очерк о нем рисует собирательный образ человека ушедшей непростой эпохи; или о таких беззаветных собирателях литературного наследия, как Клара Николаевна Суворова, которой принадлежала инициатива создания Летописи Блока.

Но все-таки хочется вернуться к страницам о Блоке, Ходасевиче, Бальмонте, Ахматовой. В кругу других исследователей их творчества Евгений Бень находит свою нишу, которая наверняка заинтересует приверженцев интеллигентного литературоведческого жанра.

Евгений Григорьев

Поправка

В предыдущем выпуске нашей полосы ("EL-НГ" # 42 от 02.11.2000) в статье Леонида Зубарева есть утверждение о том, что сказка К.Чуковского "Тараканище" якобы написана до революции. Это ошибка, появившаяся по вине редактора полосы; Леонид Зубарев к ней отношения не имеет. В его статье первоначально шла речь о сказке "Крокодил", в самом деле написанной до революции. Новейшие же парадоксы о "Тараканище" см. в "EL-НГ" # 44, стр. 8, в статье М.Цокотухи.

"EL-НГ"