Петит

ЕВРЕИ НА ДЛИННОЙ ДИСТАНЦИИ

Самое точное определение Зингера - еврейский Ремарк. Оно не умаляет ни одного, ни другого писателя, но дает почувствовать сходство их персонажей. Людей на палубе тонущего корабля Европы, которые пьют абсент (у Ремарка) или поглощают кошерный завтрак (у Зингера).

Теперь таких писателей нет и, наверное, слава богу. В моде позитивное настроение, успех, сила, самоуверенность. Герои нашего времени - победители обстоятельств. А у Зингера - сплошные антигерои. Еврейские старики с простатитом и воспоминаниями о прошлой жизни. Неудачливые самоубийцы. Пожилые женоненавистники и средних лет фаталисты.

Все они куда-то бегут и не могут остановиться. Один из рассказов так и называется - "Бегущие в никуда". Это бег не к какой-то определенной цели, а просто подальше отсюда. От Гитлера и Сталина. От прошлого и настоящего. От себя и своей судьбы. От Бога в конце концов. Бег ради жизни. Особый вид спорта, в котором евреи могут дать сто очков вперед любому стайеру на самой длинной дистанции.

Антигероям Зингера не на что опереться, не во что верить, нечего сохранять. После Катастрофы вообще трудно во что-то верить. Но дело даже и не в Катастрофе. Просто выбрав одно, неизбежно предашь другое. А отказавшись от выбора, возвращаешь себе целый мир. И тут вновь обратимся к Ремарку: "Когда у человека уже нет ничего святого - все вновь и гораздо более человечным образом становится для него святым".

Есть такой анекдот, который напоминает сразу все книги Зингера. Приходит еврей в ОВИР. Хочет эмигрировать, но куда, пока не решил. Крутит глобус и бормочет себе под нос: "В Израиле война, в Штатах негров линчуют, Австралия далеко, в Германии антисемиты... Ой, вэй!.. Дайте мне другой глобус!"

ТОЛЬКО О ВИННИ-ПУХЕ

Гилберт Кийт Честертон, автор детективов об отце Брауне, был глубоким религиозным философом. А автор историй о бестолковом медведе был, как выясняется, детективщиком. По крайней мере две трети рассказов Милна под этой обложкой посвящены криминалу.

Тем не менее в его героях лично мне мерещится Винни-Пух. С великой важностью ведут они свою ничтожную жизнь. И стремятся, в сущности, к таким же глупым и скромным радостям - типа банки меда и сна в уютной берлоге. А переходя к делу, мгновенно сникают, теряются. Но от этого не становятся менее симпатичными.

Главный посыл Милна: на Винни-Пухах держится мир. Даже библейский Ной у него - вылитый Винни-Пух. Дурацкий, чудаковатый, нелепый. Но именно к нему прислушивается Господь. Да и в детективах Милна гораздо больше интересует потерпевший, а не преступник и сыщик. Жертва обстоятельств, причем не важно - хороших или плохих.

Юрист, которого кидают, как лоха. Слуга, хлебнувший вина своего хозяина. Эстет-критик, которого превращают в попсовика. Пейзажист, которого принимают за портретиста, а он не спорит. Все они в душе Винни-Пухи. Островки абсурда в рациональном мире.

Для детей Милн писал весело и лаконично. Для взрослых о том же самом - длинно и основательно. Наверное, потому, что взрослые туповаты.

СЕКС, ПЬЯНСТВО И РОК-Н-РОЛЛ

Я никогда не слышал, как Мякишев читает свои стихи. Но уверен, что читает он хорошо. Разве можно плохо прочесть такой, например, отрывок: "Беззубая тетка соитья желает / И тянет корявые пальцы ко мне, / Раздрябшею сиськой меня соблазняет / И складками жира на стылой спине". Как ни прочти, а все равно хорошо!

И сразу масса ассоциаций: Степанцов, Маяковский, Бодлер… Хорошие ассоциации, добрые. Отдающие литературным скандалом. Сексом, пьянством и поэтическим рок-н-роллом. Вернее, русским роком в истинно петербургских традициях: "Под ногами лежат нечистоты, / За окошком - помои и грязь; / Промелькнула, снимая колготы, / Под окошком какая-то мразь. / Запах гадкий, отвратный, тлетворный; / Свет мучительный, гадостный, злой, / Как в общественной склизкой уборной… / Эх, ударюсь я в лютый запой!"

То, что весь мир - уборная, жизнь - запой, а бабы - в колготах, мы подозревали уже давно. Но мало кто решался сказать об этом громко и внятно. Да и вообще: делать из жизни литературу гораздо сложнее, чем из литературы жизнь. А уж для того, чтоб коллекционировать ужасы повседневности, надо быть и вовсе отчаянным человеком.

Я.Ш.