Петит

РАЗГОВОРЫ О ТОМ, ЧТО МОЛЧИТ

Павел Улитин. Разговор о рыбе. - М.: О.Г.И., 2002, 208 с.

Письмо - герметичное и открытое, личное и отправленное Вам, да, именно вот Вам, человеку, который его читает. Обрывки разговоров - и монолог, обращенный к конкретному собеседнику, которым читатель вполне может стать, стоит только прислушаться. Подпольный писатель, гора рукописей была изъята при обыске и канула, как мифический роман Венедикта Ерофеева. Улитин - одна из трех основных фигур русской неподцензурной прозы прошлого столетия - наряду с Евгением Харитоновым, изданным благодаря Ярославу Могутину, и Леоном Богдановым, которого нам еще предстоит прочесть. Улитин - писатель "розановской парадигмы", проза его - превращенный дневник, где фигура автора вырисовывается из случайных деталей, из бормотания времени и шепота предметов. Улитин - завораживающая интонация, белый шум речи. Разговор о рыбе? В каком смысле о рыбе? Разговор обо всем, что молчит и только шевелит плавниками, всплывает из глубины: "Из какой жизни вы пишете? Из подсознательной". Письмо Улитина происходит, а не читается. Вспыхивает, а не пишется. Раскрывая книгу, мы оказываемся в центре события. Улитин представительствует в говорящем мире за все и за всех, кто лишен речи.

Станислав Львовский

ЗАМЕТКИ О РУССКОМ

Самое интересное, что "Дрейф" написан хорошим русским языком. При том что это - книга иностранца о России. Ну, не только о России, но почти все в ней - о русской культуре и литературе. В советское время Марио Корти несколько лет проработал переводчиком в итальянском посольстве в Москве. Сейчас руководит русской службой Радио "Свобода".

В "Дрейфе" придуманные герои мешаются с историческими персонажами, художественное повествование - с историей. По сути, это культурологические эссе, перемешанные с рассказами о людях. От начала времен до не известного никому итальянского зэка Филиппо Нери, который сидел в одной камере с Наумом Коржавиным и чье имя совпадало с именем одного из самых гуманных святых Католической Церкви. Герои бегают по морозным улицам Москвы от чекистов, забыв в диссидентском доме шубу. Другие персонажи дрейфуют по миру, среди меняющихся времен и стран. Шейх Мансур оказывается итальянским авантюристом Джованни Баттиста Боэтти, а потом обнаруживается, что это все же разные люди. Казанова спорит с православным монахом о том, как двигать рукой, когда крестишься: монах никак не может понять, что "разница тут не богословская, не догматическая, а чисто знаковая, культурная". Казанова добавляет: "Такого рода почти все прочие различия меж двумя сектами".

Книга из двадцати пяти глав превращается в одно - единое стихотворение в русской прозе. А эпиграфом к ней взяты слова Феодосия Косого, что будто заповедь: "Все люди едино суть у Бога - и татарове, и немци, и прочие языци".

Владимир Березин