Петит
Серийным бывает не только убийца
- Are you a frequent reader?
- No, I"m a serial one.
Из разговора в книжной лавке аэропорта Хитроу.
БЫЛА бы идея - книги найдутся. Только герои издательского дела в наше время ищут неизданных классиков или лепят новые имена. Остальные давно идут легким путем.
Издательский дом "XXI век - Согласие" (немирно отпочковавшийся от "Согласия", что в Бахрушинском) затеял серию "Метафора". В ней издатели предполагают издавать романы, которые представляют собой буквально - или косвенно - развернутую метафору. Сами понимаете, что простор здесь необыкновенный: под соусом метафоры можно переиздавать все что угодно: от "Улисса" с "Превращением" до Сорокина, творчество которого вообще является одной большой буквально понятой метафорой.
Первым автором в этой серии стал сомнамбулический поэт и формальный лунатик прозы 20-х годов Константин Вагинов ("Козлиная песнь". Роман; "Труды и дни Свистонова". Роман).
Быть бы ему подберезовиком - пародией на Андрея Белого в советском изводе - когда бы не "Как тихо все! Какой желтый свет бросают вниз на часть улицы маленькие лампочки, прикрепленные к перекладинам на трамвайных столбах! И как грустно идет прохожий, подняв плечи, по панели! Куда идет он? Может быть, с ним были знакомы мои герои. Может быть, это один из моих героев, случайно уцелевший".
Да-с, да-с, да-с. Еще бродил по Берлину Годунов-Чердынцев, еще с малоросским акцентом разговаривали герои Булгакова, а Вагинов уже написал свою ни с чем не сравнимую козлиную песнь - о Ленинграде конца 20-х.
Бродят герои его романа по городу, который недавно умер, и - вот ведь! - никак не могут смириться, что город воскрес! Но, воскреснув, стал необычным: оказалось вдруг, что никому в нем теперь не нужна ни поэзия, ни фортепьянные рулады Марии Юдиной, ни штудии Пумпянского, которых вывел писатель в романе. Не нужны люди, которых приручил и воспитал Серебряный век.
Да-с, да-с, да-с: слинял в один день весь Серебряный век: но оказалось - туда и дорога. Что от него осталось? Обертки-бумажки да фантики. Кому теперь нужны все эти брюсовы-гиппиусы-ивановы-бальмонты? Ответ: никому. Просто в это ведь трудно сначала поверить - особенно если ты все это помнишь. А потом - ничего: поверили и привыкли. Кто не уехал, посадили герань и стали ходить на заседания Жакта. Вот только с трагедиями беда - как ни начнешь, все буквально выходит козлиная песня. А все - за панаму Серебряного века, который всю ночь блефовал, а сорвав банк, под утро сгинул: как Россия Розанова, в одночасье.
Вот это - обидно-с: не оставил он, век, пасынкам своим, героям Вагинова, что бродили по Ленинграду белыми советскими ночами, благородного права: оплакать святое. Отняли святое - начало века. Оказалось святое блефом и кичем, и только. Это потом, потом Булгаков запустит в пустую страну черта и подпалит Грибоедова. Это потом, после войны, опять вдруг всплывет Серебряный век и послевоенные мальчики будут бредить Ахматовой. А пока - что остается сомнамбуле? Пустить пулю в холодный лоб? Пить скверный коньяк в Доме писателей? Жениться на дурочке? Вступить в профсоюз лунатиков? Или писать особенные странные стихи, когда: "...возьмешь несколько слов, необыкновенно сопоставишь и начнешь над ними ночь сидеть, другую, третью... И замечаешь: протягивает рука смысла из-под одного слова и пожимает руку, появившуюся из-под другого слова, и третье слово руку подает, и поглощает тебя совершенно новый мир, раскрывающийся за словами".
Тоже выход.
Но - дальше. В серии "Метафора" вышла еще одна книжечка (заметим, что все они оформлены в ногу, что называется, со временем. То есть похожи на всех сразу). Эта книжечка - роман французского писателя Веркора "Сильва" (перевод И.Волевич, 1990).
Если Вагинов попал в серию по причинам формальным - "козлиная песнь" есть буквально "трагедия", то у Веркора попадание стопроцентное, поскольку "Сильва" - это буквально понятое сравнение "женщина что лиса".
Однажды вечером к автору в барский загородный особняк попадает затравленная лиса - и превращается в девушку. Автор приручает бедное... бедную... в общем, несчастное это существо. Приручает он его... ее... в общем, приручает он это на довольно чопорном (тургеневском, мы бы сказали) языке, отчего вся ситуация выглядит еще и комично. Представьте себе, что у вас под кроватью сидит голая девушка, которая минуту назад была лисицей, а вы продолжаете помешивать грибной соус, "смущенный и взволнованный до глубины души таким поразительным мыслям".
Но голая девушка - не иголка, в стоге сена не спрячешь. Спустя некоторое время автор вступает с ней в полный контакт - продолжая, понятное дело, помешивать грибной соус и быть "взволнованным до глубины души". Девушка, хоть и лиса, беременеет. Автор, хоть и болван, принимается хлопотать, и в конце концов девушка рожает неведому зверушку. Какую - читайте книгу. Но, читая, помните: перенесение свойств одного предмета (явления) на другой только на основании сходного признака может быть чревато чудовищными последствиями.
Как и злоупотребление "Метафорой", впрочем, где на подходе очередное сочинение: "Вуивра" Марселя Эме.
Другая новоявленная серия в матовых благородных обложках - серия издательства "Эксмо" "Зарубежная классика: ХХ век". Название - неброское, авторы, в общем, тоже скромные и большей частию проверенные: Моравиа, Белль. В первой книге серии вообще вот собраны новеллы хорошего такого писателя Акутагавы - в переводах Н.Фельдман, И.Львовой, Б.Раскина.
Общее название сборника - "Мадонна в черном". Новеллы подобраны с умом. Почти в каждой из них мелькает богиня Каннон-сама - слепая всевидящая богиня судьбы, богиня распределения участи. Богиня, которая следит за тем, чтобы человек жил в равновесии печали-радости, не слишком зарывался от счастливых совпадений и не слишком отчаивался в скорби и разуме.
Собственно, на этих двойчатках, перевертышах и построены все новеллы Акутагавы, собранные в книге, где каждому воздается по мере его заносчивости, только с противоположным знаком. Где любое мнение - превратно, поступок - двойственен, а жизнь - предсказуема, как дождь в четверг после обеда.
Вот за этим-то всем хозяйством и следит щедрая на исполнение желаний Мадонна в черном. Но прежде чем идти к ней в храм и просить о чем-то, сто раз лучше подумать: оно мне надо?
Новой же серией разродился "Вагриус". Название - опять-таки простенькое: "Проза поэта". В этой серии вышла проза Мандельштама, но тут все как раз понятно, а поговорить хочется о прозе Андрея Вознесенского, з/к языка и узника нашей словесности.
Начнем с того, что ничего общего с "прозой поэта" проза А.В. не имеет.
Так, записки-заметки об увиденном-услышанном. "Тебя Пастернак к телефону!" - плюс наново скроенные предисловия-послесловия (текст о БГ читали мы на "Радио Африке"). С кем пил-пел, встречался-виделся - от Нью-Йорка до Нагасаки. Картинки из детства, приправленные в новое время матюгами - для остроты зрения. Ну Булат, ну Владимир, ну Белла. Достойные все люди - но сколько можно-то? Ведь проехали уже: давненько!
"Проза поэта" - это ведь совсем другое. Это когда "от" и "до" одним шагом сквозь стенку - а не "бешеной собаке семь верст не крюк". Это когда все - на скорую руку да белыми нитками, но прочнее-то - факт! - не скроишь.
Это когда как в стихах: постоянный short cut.
А у Андрея Андреевича вышло: long distance.
Глеб ШУЛЬПЯКОВ
