Родина и судьба

Литературные журналы в сентябре

" - Наша родина прекрасна!
Хоть и тронута… слегка".

Глеб Горбовский. Вериги судьбы. Москва. # 9, 2000.

"В отечестве нашем
много идиотизма…"

Георгий Ефремов. Эта осень без меры. Дружба народов.

# 9, 2000.

Москва

Я вширь смотрел, теперь стараюсь - вглубь" - это из цикла стихов Глеба Горбовского "Вериги судьбы", которыми открывает "Москва" свой сентябрьский номер. Вечернее настроение, предчувствие ухода, извечное желание хоть как-нибудь да вернуться на вторую жизнь, пусть даже "короткую, как вспышка". Оглядываясь на историческую перспективу, поэт мрачно предрекает: "Перед нами - война. И за нами - война". Приспособившаяся жить в этом промежутке Россия, кажется, чтобы устоять, рискует возвратиться к жутким временам вещего Олега, "якобы вещего". Перспектива нерадостная, но каждое стихотворение в этой подборке стоит того, чтоб его без перерыва декламировать - хоть про себя, хоть вслух, про всех.

Повесть Любови Миронихиной "Анюта" (журнальный вариант) отсылает читателя к сентябрю военного сорок третьего. Однако автор показывает разные войны, и ту, в которой российская глубинка - тыл, и где она - оккупированные территории, и где она - фронт невидимой внутренней войны властей предержащих со своим народом. А жизнь русской женщины по-тютчевски незримо пройдет и кончится, так и не начавшись, но в итоге обретет ту гармонию, которая - покой. "Еще ночные бродят сказки" - под таким заглавием Владимир Бояринов публикует короткую подборку стихов неоромантического толка с вплетением преданий и фольклорных мотивов о заблудшей душе, являющейся то в виде странника-шабашника, то медведя-шатуна, то оставленного родительского дома, где "все четыре поколенья глядят потерянно со стен", то осенней зарницы-птахи, которой лирический герой предлагает с ладони горсть воды и ягоды морошки.

Рассказы-притчи Юрия Самарина "Русский костер" о такой же сирой бесприютной душе - "так - существо серое, крылатенькое, в пушку редком". На сакраментальный вопрос "Куда податься?" автор дает три тяготеющих к единому ответа. В Божий храм ("Под Иваном-воином"), в заветную сокровищницу народной (христианской) культуры ("Туесок"), в незамутненность чистой веры, устойчивой к соблазнам протестантизма с его буржуазными ценностями, католичества с его экзальтированным естеством, ислама с его джихадом (притча "Остров").

С подобающими жанру вариациями те же темы господствуют и в публицистическом разделе ("Путь русского просвещения" Всеволода Троицкого, "Русская школа и русская вера" Ирины Стрелковой, "Право на жизнь" Александра Семочкина, "Иметь или быть" Бориса Козлова).

Апологию Николаю Первому публикует Борис Тарасов в пространной статье "Рыцарь самодержавия". Заключают номер публикации к 620-летию битвы на Куликовом поле.

Дружба народов

Забываю о плоти, только в звуке живу я" - так озаглавлена подборка стихов Александра Ревича. Все, что происходит и происходило в жизни, происходит с душой, суровый человеческий век испытывает и хранит "Маленький росток, подобье Божие", но хранит он его, насылая лютые зимы, бескормицу, бездорожье, войны - и печи концлагерей, как в документальном романе Елены Макаровой "Фридл" - о жизни, смерти и подвиге женщины-художницы, заслонившей щитом творчества детей концлагеря Терезин. Спектакль называется "Да здравствует жизнь" (в скобках - "Танец вокруг скелета") - пусть на пороге газовой камеры, но они заливисто смеются, они живут до последнего. "Сегодня ты помогаешь ребенку не упасть с утеса, а завтра он может разбиться о камень. Конца этому нет…"

Стихи Инги Кузнецовой "…Да, я существую" обращены внутрь души и напряженно ловят в ней те признаки, по которым помимо декартовского "я мыслю" можно еще прийти к заявленному выводу. Череда символов и всхлипов без знаков препинания или даже с ними. "Повсюду дышит ужас нелюбви". Тот, кто удерживает от нелюбви, тот и собирает воедино истрепанную, но живую ткань души.

Проза Афанасия Мамедова "Время четок (кланяйся и уходи)" - серия зарисовок на фоне или по канве московской географии - площади, улицы, переулки, линии и станции метро. От "Пушкинской" до "Сходненской" в полудреме воображения проносятся романы и сериалы, лица непрерывным потоком, узнаваемые и неузнаваемые, перетекающие одно в другое, одно во все, все в одно. "Я стою так, как если бы ждал кого-то, - но я ничего не жду, просто встречаю и провожаю поезда, поезда, вершащие перспективу и глумящиеся над нею, будучи до последнего вагона неотъемлемой ее частью". В больших городах "уроки мгновенности и сиюминутности преподают уходящие трамваи и автобусы, а не восходы солнца и не очертания облаков".

То, что в школе называлось "троечник", без царя в голове, повзрослевший, но не слишком умудренный, к тому же семь пятниц на неделе - вот лирический герой цикла Георгия Ефремова "Эта осень без меры".

"Не надо великой любви,
сойдет и простая:
просто живи,
ничем не блистая", -

это, разумеется, самоуничижение от великой гордости. "За душой ни копейки / и всего чересчур" и тут же: "Как пусто в мире, как душа тесна!". В этой душе красота отзывается болью, и нет сил ни на то, чтобы ее терпеть, ни на то, чтобы ей не поддаваться.

"Пасхальное яичко" Василя Быкова - рассказ в лесковских традициях, простодушный, с ехидцей, жестокий. Дело, конечно, прошлое, послевоенная советская еще жизнь, начальственный приказ о вывозе навоза в светлое Христово Воскресенье, под пальбу из нагана и под крепкую матерщину кое-какой народ собрали, а возов не нашлось. А тут еще детки с пасхальными яичками. Хряснул председатель крашеные яички об забор, а дальше - Божья кара была страшна, а кому и за что - человечьим умом, пожалуй, и не понять.

В отделе публицистики статьи на больные темы: Виктора Кузнецова "Кризис - время благоприятное. Нефтяные реки, российские берега" и Юрия Суровцева "Самый трудный народ для России" - о Чечне.

Наш современник

Девяый номер "Нашего современника" открывает поэма Юрия Кузнецова "Юность Христа". В исторически отдаленные и не засвидетельствованные источниками события автор погружается "по наитию", глухое скрипение вселенской оси - его камертон. Дело Ренана-Булгакова живет - а вот пораженья от победы, по слову поэта, отличить не беремся.

Роман "Русский ураган" Александра Сегеня - произведение в духе автора, сатирическое и фантасмагорическое одновременно. Образность турбулентных протуберанцев, энергетических акцепторов, онтологических ручьев пульсаторности вмещена в аккуратные главы, каждая из которых предваряется эпиграфом-цитатой, подписанной одним из легендарных имен истории футбола. Страшная тайна Льва Яшина - путеводная нить повествования.

Стихи Виктора Лапшина, объединенные одной из его строк "Под вещий колокольный звон", пронизаны фольклорными мотивами, которые разворачиваются по контрапункту на верхи надежды и низы разочарования. Божия коровка, полети на небо, принеси мне хлеба - а хлеба на небе нет, поэтому коровка не спешит возвратиться. Какой-то поганец заломал, срубил под самый корешок три березки - так это он против неминучей ностальгии, чтобы "не сходить с ума по ним", когда завтра окажется на чужбине.

"Кто уйдет за реку - не вернется" - так озаглавлена подборка стихов Бажена Петухова. "Моя душа стояла, как вода…" - и в этом природном зеркале отражаются жаворонки в небесах, паруса облаков, церквушки на далеком берегу. Оглядываясь на прошлое страны, на преданья, когда в три года славянин садился на коня, а в семнадцать считался мужчиной, лирический герой Петухова вздыхает:

"Суровый славянин" - побыл,
да вышел.
Остались "старички"
в пятнадцать лет.
Да "мальчики" - под
пятьдесят
и выше.

"Выть на Волге" - вызывающее заглавие подборки стихов Константина Рассадина вполне отвечает их общему настроению: вольница духа, пьяницы, крамольники, воры, отчаянно поющие "Катюшу" по ночам, - вот их герои; держава, несущаяся, как тяжеловесный состав, прямо в пропасть преисподней, - их центральный образ.

Очередная глава исследования-эссе Вадима Кожинова "Россия как цивилизация и культура" - о патриотизме, трех его типах и об истинном патриотизме как непременном условии возрождения России.

"Россия в военных объятиях" - так названа публикация беседы Вячеслава Морозова с генерал-полковником Леонидом Ивановым. Кодекс чести нового предпринимателя излагает Евгений Чивилихин ("Чувство родины").

Михаил Лобанов выступает со статьей "Тысячелетнее слово" - об утверждении ценностей христианской нравственности и христианской государственности в русской литературе, начиная от "Слова о Законе и Благодати" (XI в.) и до конца XVIII века (классицизм, сентиментализм).

Октябрь

Сентябрьский номер "Октября" открывается повестью Ирины Муравьевой "Дневник Натальи". Повесть и обыденная, и очень сложная, местами пронзительно правдоподобная, местами рассудочно символическая. Читается, правда, взахлеб, автор умеет поймать читателя на крючок и долго терпеливо и сильно "вываживать".

"Стихи после стихов" Виктора Кривулина - попытка справиться с ситуацией, когда стихи, собственно, утратили силу непосредственной первозданности, когда они цитатны, вторичны, десятеричны и этим уже хороши, потому что иная прелесть им недоступна. Знаки препинания - через два на третий, а как дань не надоевшей еще моде - даже реже. Рифмы нарочито шероховаты или банальны, строки неровны, ритмы перебивчивы, метафоры заговариваются до полной невнятности. И за всем этим проступает то, что и есть поэзия, - голос мольбы: "Хоть бы кто", "Хоть бы кто-нибудь", "Хоть бы кто-нибудь хороший", - дальнейшее развитие темы уже не важно, сигнал послан, и сигнал этот принят.

В этом же номере печатается повесть Бориса Хазанова "Корсар". Добротная, с подробными геоэтнографическими описаниями неоромантическая проза. Антиромантический герой, который свободен не тем, что могуч, а тем, что ничей. Единственный курортник на сверхэкзотическом острове, единственный постоялец загадочного отеля, единственный пассажир парохода, курсирующего между Большим островом и островом Блаженных. Здесь героя настигают местная болезнь и та, что все исцеляет. Текст - "переполнен" недомолвками. Бедность слов компенсируется разнообразием интонаций. Одно и то же выражение может иметь прямой и противоположный смысл. Например, выздоровление. А в целом - кажется, что читаешь "Господин из Сан-Франциско" - бессонной ночью, с температурой и адской мигренью. Или ошибкой взял с полки "Смерть в Венеции"?

"Наша связь - не союз,
а предлог,
Даже если скажу "ты и я".
Мы лишь повод для нескольких
строк
И условие их бытия", -

такая вот "Грамматика" Ольги Сульчинской. Ее "Чердаки" - подборка стихов с отчаянно парадоксальными метафорами, с непроговариваемыми, как в скороговорках, аллитерациями и анаграммами. "Проедает душа мозги".

Мини-рассказ Евгения Попова "Кто-то был, приходил и ушел" - байка несложного содержания, годного разве что стать предметом истолкования во фрейдистском духе, пересыпана беспорядочными цитатами из "кухонных" деклараций приснопамятных шестидесятых: "Галич, конечно же, выше Высоцкого, а вот Аверинцев…" Так в чем же смысл рассказа? Есть подозрение, что он в речевом образе рассказчика, который как объект антропологических исследований, возможно, интересен, но как собеседник - многословен и скучен.

Кладбищенская мрачная ирония Александра Хургина (рассказы "Гуманоид" и "Не спас") в очень иносказательном прочтении, вероятно, может быть признана назидательной, но без комментариев повергает в тоскливое недоумение: правда, что ли? - которое разрешается успокоительным: да нет, конечно, неправда.

В разделе "Искусство перевода" публикуется рассказ Ирвина Шоу "Год на изучение языка" - прелестный римейк античной сказки про первую любовь, Дафнис и Хлоя на одном мотоцикле.

В разделе "Воспоминания, документы" - глава "Невидимый град" из автобиографического романа Валерии Дмитриевны Пришвиной.

Новый мир

"Новый мир" открывается стихами Владимира Корнилова "Колкий дождь". Осеннее умиротворение, живая память пережитого, возвращение к покинутому в юности родному дому - вот их основные мотивы.

Начавшись как драма идей, роман Людмилы Улицкой "Путешествие в седьмую сторону света" заканчивается в десятом номере как сентиментальная семейная хроника с двумя по крайней мере четко прописанными выводами: женщина рождается, чтобы рожать, а мужчина всегда по-особенному любит дочь жены, даже если это не его собственный ребенок. И еще: жизнь мудрее всех нас и все расставит по своим местам, - но это, кажется, уже где-то было.

Строфы Марины Кудимовой под названием "Утюг" имеют жанровое обозначение "характеристика", хотя могли бы считаться поэмой - очень почтенный, к слову сказать, жанр, сегодня практически позабытый. Затерянная среди бездорожья деревенская школа, точнее - специнтернат, его обиженные судьбой обитатели. Лирическая героиня поэмы - временно замещает до возвращения из "декрета" одного из педагогов. Сюжета, собственно, и нет, но есть драматический узел неразрешимых проблем в традиционном спектре от "кто виноват" до "что делать". Ответ не декларируется, хотя извлечь его из текста можно: между учителем и этими убогими протянулась ниточка доверия, уйти, даже если формально это законно, теперь уже значит: предать. На этом рубеже автор и оставляет героиню.

Продолжается публикация автобиографической книги Александра Солженицына "Угодило зернышко промеж двух жерновов". На сей раз это события 1979-1982 годов, пребывание автора с семьей в Вермонте - уединение, творчество, здоровый образ жизни, трудности, выпавшие на долю безвинно лишенных родины детей, отношения с эмиграцией, которую Солженицын именует "двухмиллионным русским безлюдьем"; с диссидентством, история создания "Красного колеса", дискуссия вокруг "Теленка", судебные разбирательства по экономическим или идейным поводам. Прилагается несколько писем, относящихся к этому же периоду.

Завершается художественный отдел журнала публикацией из наследия Алексея Федоровича Лосева - это несколько стихотворений, навеянных вынужденной "дачной" жизнью в подмосковном Кратове после того, как городской московский дом Лосевых был разрушен во время бомбежки. Наперекор вышеобозначенным обстоятельствам военные мотивы как бы не касаются этих стихов.

О, импотентная весна,
Ты, вывих мысли неудачной,
Как бесталанно ты скучна,
Как вялый вздор ты мямлишь
мрачно! -

это отрывок из стихотворения, датированного 4-5 мая 1942 года. Философу тогда не было еще и пятидесяти, его раздражение по поводу "явления" весны, неприятие жизни с ее чахоточными оттепелями и дряхлеющим задором снежных бурь, накопление "отрицательных" характеристик - все это сродни зловещим диссонансам седьмой "Ленинградской" симфонии Шостаковича и становится образом чудовищной, противоестественной нелепости, каковой, вероятно, представлялась и композитору, и философу та война и всякая война вообще.