"Мы только собирались жить..."

Литературные журналы в августе

Дружба народов

ПРОЗА в номере представлена опытом исповеди Анатолия Генатулина и опусом Дмитрия Стахова "История страданий бедолаги, или Семь путешествий Половинкина" в еще более древнем жанре - приблизительно менипповой сатиры - карикатурные герои, утрированно-типические житейские ситуации, вычурная композиция с вплетением криминальных новелл, иронически-церемонный стиль - чувства и мысли с меннипеи, конечно, не спрашивают, но поучительность и занятность (непременное требование жанра) в тексте просматриваются с напряжением. Однако понимающим - просматриваются.

Поэтические подборки Инны Лиснянской, Леонида Саксона, Андрея Шацкова и Евгения Дворникова объединены многими общими мотивами - трудный поиск возможности или способности веры, мифы о прошлых временах, когда, мнится, было легче верить и умирать, осенние картины природы, навевающие светлую или просто грусть, и смутное предощущение грядущих катастроф, космических и социальных. Жаль, но и на этот раз слова поэтов вряд ли не станут пророческими.

Наш современник

ПОЭТИЧЕСКАЯ скорбь и предчувствие катастроф, открывающие августовский номер "Нашего современника", похоже, стали главным настроением дня нынешнего - такова и "Житейская плеть" Глеба Горбовского. "Я - свищ вопиющий на теле пришедшей в упадок страны". С теми или иными вариациями эти темы переходят из одного поэтического цикла в другой, планируя восьмой номер. Любая редакция уверена - уж с такой темой она не промахнется, актуальность обеспечена самим августом. В "Мозаике" - "Чернобыльские катаклизмы" Феликса Мыслицкого, "Молитва" Таисы Бондарь, в разделе поэзии - "Чужая открытка Валерия Иванова, "Летная погода" Сергея Соколова.

В разделе прозы - трагическое окончание романа Альберта Лиханова "Никто" ("И нет тебе места на русской земле в конце ожесточившегося с чего-то, совсем сбесившегося двадцатого века"). "Мгновения" Юрия Бондарева - череда коротких зарисовок в стиле "Senilia" то пейзажных, то портретных; порой - подслушанный или придуманный диалог, порой - монолог. Но все это пронизано авторскими рассуждениями, размышлениями, вопросами без ответов, восклицаниями, гневными, недоуменными, предостерегающими. "Сейчас нет в мире великого писателя, молчание которого воспринималось бы как общественное бедствие. И нет сейчас искусства, исполинской духовной культуры, есть лишь отдельные крупные писатели, окруженные - как острова в океане - литературной пошлостью, грязными прозоупражнениями, трюизмами тупоумных "интеллектуалов" и всяческой ослиной чепухой, создаваемой громкошумящей постмодернистской посредственностью". Последняя надежда автора - бастионы бессмертной русской литературы.

Золотые слова! Смешно только - или было бы смешно, - если б не было так грустно, что если после слов "отдельные крупные писатели" поставить в скобочках (я), то под этой фразой подпишется любой член каждого из писательских союзов и ПЕН-клубов в придачу. Да что член союза! Любой абитуриент Литинститута (особенно проваливший вступительный экзамен) обеими руками под этим подпишется.

Мини-рассказ Сергея Воронина "Купите мои стихи" кому-то покажется жестокой притчей, кому-то - узнаваемой болью. Поэту Ивану Стрельцову до пенсии осталось три года. Последние дни он голодает. Единственного друга - Трезорку - с некоторых пор стал выпускать "попастись" у помойки, и кончилось тем, что остался один. Друзья-классики тоже давно пропали с полок, где остались только авторские экземпляры его собственных сборников. Чем кончилась попытка Ивана продать это последнее - сначала в магазин, а потом и с рук - догадаться нетрудно.

Новый мир

В ВОСЬМОМ номере "Нового мира" начата публикация (в сокращении) романа Людмилы Улицкой "Путешествие в седьмую сторону света". Вениамин Каверин приучил нас с детства, что роман может вырастать не только из бытовых, производственных и социальных конфликтов, но и на почве стремительно разворачивающегося научного прогресса. Ученые гипотезы, эксперименты, идеи вполне в состоянии наполнить энергией и характеры, и сюжет. Всех поразивший "Зубр" Даниила Гранина показал, что почти документальное жизнеописание ученого может быть столь же захватывающе драматичным, как и выдумки о суперменах и суперприключениях, как исторические трагедии, в которых переплетаются судьба человеческая и судьба народная. Поначалу Людмила Улицкая аккуратно идет по проложенному следу: родословная, детские годы, рождение призвания, юность, годы учения, становление ученого (здесь - это врач от Бога, теоретик, практик, ясновидец), зрелость, обретение семьи, дома, базы научных исследований. Параллельно биографии развивается ученая тема: живой организм во всех его многообразных проявлениях и связях с окружающим миром, законы зарождения, генетика и гинекология, гистология и хирургия, много-много вдохновенно переписанных страниц из учебников и монографий. Пока жизнь и теория развиваются параллельно, практически не соприкасаясь, в пространстве романа царит тишь да гладь. "Волшебная гора", да и только! Но вот две эти трассы въезжают одна в другую, въезжают на неподъемном для философии и провокационном для морали пункте (аборт), и, теряя управление, роман сваливается в кювет, где неопределенно-расплывчатое или неправдоподобное приходит на смену неподатливой реальности, ничего не объясняя и ничего не решая. Правда, это еще не конец романа. Окончание обещано.

Венок элегий Виталия Дмитриева "Пойманный гром" - размышление человека, заглядывающего за роковые рубежи рождения и смерти, пронизанные грустью воспоминаний, ощущением ранней усталости и растерянности души, блуждающей в пространстве "безымянным осколком".

Окончание романа Александра Мелихова "Нам целый мир чужбина" приводит читателя к осознанию того, что никакого следующего за цитатой "отечества" у человека нет, а тень смерти делает невыносимым переживание того, что именуется жизнью и что видится лирическому герою автора в формах исключительно обыденных и в большинстве своем отвратительных.

"Не скучно и не грустно,
а как-то все равно" -

- это из подборки стихов Владимира Коробова "Море остыло", где все те же элегические мотивы милых утрат и близости конца. В традициях русской литературной эпитафии замечательное прощальное стихотворение памяти Томашевского:

Так и запомню вас умным,
язвительным,
резким на слух.
Был в наклонении лишь
повелительном
гордый ваш дух.

Рассказ Дмитрия Шеварова "Второй день Рождества" тоже соткан из воспоминаний, сопровождающих возвращение к давно оставленным местам. Картины детства, лица родных и друзей, праздники, игры, открытия - все это и груз прошлого, и корни настоящего. Отец пытается передать маленькой дочери свои образы того, чего уже не помнит, или не может помнить она, - как непрерывную нить преемственности и родства.

"Дар и покой" Владимира Губайловского - стихи о непосильном бремени жизни, требующей более всего "таланта терпения" и "таланта труда".

Публицистика номера говорит сама за себя исповедальными заголовками. Борис Екимов печатает очерк сельских провинциальных будней "Надейся лишь на себя". Обзор новейшей постмодернистской литературы Семен Файбисович назвал "Прогулки по общим местам". Кирилл Ропоткин рецензирует книгу Бориса Акунина - это как иллюстрация к обзору Файбисовича. Теперь следует ожидать появления Пелагеи Еровской или Зинаиды Асулич. Кто следующий?

"ОКТЯБРЬ"

"ОКТЯБРЬ" в августовском номере публикует дневник последнего года жизни художника Сергея Шерстюка - "Украденная книга". Дневник, конечно, вещь сугубо личная, не для чужих глаз. Но, как заметил еще Достоевский, взявший в руки перо перестает быть самим собой. Скорее невольно, чем вольно он пишет, т.е. преображается в писателя, душа уходит из текста и смотрит на него извне как на чужое. Дневники всегда пишутся для этих чужих глаз, потому и публикуют их посмертно либо душеприказчики, либо сами авторы, если считают тех себя, что когда-то делал эти записи, уже сошедшими в мир иной. Действительный дневник - это день ото дня творимая литература и - совершенно очевидно - последняя терапия крайне измученного духа, а последние девять месяцев после гибели Елены Майоровой ("За пятьсот лет у художника не было такой жены"), вероятно, единственной удерживающей его от распада реальностью ("Я живу, родная, в воображаемом мире, в котором ты не умирала"). Очень искренние, хотя и сбивчивые признания человека, по духу и вкусу времени пустившего на ветер и лучшие, и не лучшие годы жизни. Не было цели, не было ответственности - был сжигающий изнутри талант, не находивший себе достойного дела. Но вот то ли по везению, то ли по благословению свыше встретились два человека, и наперекор всему, хотя и не сразу, во взаимной любви им начали открываться и смысл, и простой порядок жизни. "Только собрались жить, а жизнь закончилась". Помните: "А мы с тобой вдвоем предполагаем жить…" И на последнем ее издыхании, под капельницами, уколами, под причитания нянек и друзей художник и писатель отчаянно рисует портрет любимой, сцены счастья, образы бывшего и проекты будущего. Дневник обрывается там, где кончается тетрадь.

"Новочеркасские рассказы" Владислава Отрошенко по крайней мере тоже написаны от первого лица. Все вопросы к выбору персонажей снимаются одним указанием на прихотливость личной памяти - пишу, что запомнил и как запомнил, а был я тогда еще мал.

"Эти двери не для всех" Павла Сутина, согласно анонсу, "Повесть в новеллах", а по подзаголовку первой из них ("Печали Полетаева") отсылает, вероятно, читателя и критика к жанру "Tristia" - печальных элегий, навеянных изгнанием и ностальгией, - здесь в прозе. Новый герой - мээнэс с автоматом и даже с ранениями - по сюжету человек будущего, а по параметрам внутреннего мира - нашего сегодняшнего неопределенного "вчера". Романтика по Хемингуэю и "чередование согласных у Рабиндраната Тагора", доступность недоступной женщины и "Обаяние книжной Европы" - ностальгия не по настоящему, как у Вознесенского, а по тому, что мечталось, но не сбылось. Если на "сегодня" посмотреть из "завтра", оно должно будет казаться трогательно милым, как все то, что прошло. В результате за сменой планов не успевает следить сам автор, не то что читатель. Да и вообще время призрачно - на родине Одиссея свободные россияне вспоминают Гомера и Бродского, и русскими буквами карежат новогреческие слова (то же с французскими, испанскими, немецкими etc.) "Спускаясь на горных лыжах близ Яхромы, представляется возможным продолжить движение по одному из горных склонов департамента Савойа Французской Республики". А как это возможно, знают Господь Бог и Татьяна Лиознова.

"Слезой отогревай снега,
куда падет
до шелухи излузганное слово -
сухого дерева из семени сухого
пустопорожний плод" -

это из "Новых стихов" Дмитрия Полищука, пожалуй, наиболее сильное и "печатное" место.

"Странней, зернистая страница, азбукой" - а это из "Материи стиха" Владимира Гандельсмана.

Отечный свет аптек придет

из переулочных темно -

- тоже запоздалая ностальгия по будетлянству или намек на старую идею о том, что материя лишена смысла и гармонии.

Москва

РАССКАЗ-КЛИП, по видимому, имеет шанс сделаться жанром. Вячеслав Дегтев первый из трех своих рассказов, опубликованных в восьмом номере "Москвы", строит как подстрочный фильм-аккомпанемент, разбирая построчно старинный романс "И как прежде все та же гитара". Топика клипа - мастерская струнных инструментов, изысканный сюжет - ремонт антикварного экземпляра семиструнной гитары ("Семиструнная душа"). Второй рассказ - "Дю-Дю" - тоже комментарий, однако на этот раз мемуарный, который посетитель выставки дает представленным на ней художественным работам умственно отсталых мастеров. Хоть выставка, понятное дело, привезена из Америки, среди обозначенных авторов герой рассказа узнает работы друзей своего детства. Каждая вещь навевает воспоминания - вот и весь сказ. Третий рассказ озаглавлен цитатой "Крылышкуя золотописьмом" и, начинаясь с отточия, без единой возможности перевести дух на точке заканчивается многоточием после двух с половиной страниц. Развивай дыхалку, читатель. Баттистини, думается, и тот не сдюжил бы. "Степняцкая песнь" (подзаголовок рассказа) - еще одна попытка по следам Ивана Тургенева и Саши Соколова отчеканить пейзаж-орнамент степи, соединяя природу с историей, предания с бытописанием, мифологию с этнографией и все растворяя в тяжелом вязком расплаве словесного потока, изливающегося из самых заветных ключей памяти и переживания.

Впечатление от рассказов Галины Джугашвили строится на разладе содержания и названия. "Случай" - жестокая идиллия с большой лошадью-мечтой в начале и маленьким гробиком в конце (когда же нам Проспера Мериме назначат в цензоры! Почему забывается все время его фраза: "Только не за счет детей и животных"?). "Снег и пальмы" - история вполне обыденная, может быть, и сентиментальная, но что-то в обрисовке героев удерживает читателя от искушения пролить скупую слезу умиления.

Окончание романа Андрея Молчанова "Цепная реакция" приводит к удручающему финалу. "Что же мы делаем с собой в этом мире - предбаннике преисподней? Кто виноват?" - И ответ: нужны поиски, в них весь смысл. Так и запомним: криминал - это поиск.

Диана Кан в стихотворном цикле "Моя великорусская привычка" сетует на оскудение жизни, скорбит о судьбе Отечества, призывает карающее копье святого Георгия на его обидчиков, вампиров и василисков, упивающихся ""золотой славянской кровью".

"Русская песня" Геннадия Красникова - цикл феерических залихватских стилизаций а-ля-рюс на злободневно вечные российские темы.

Под общей шапкой "Дискуссионная трибуна Москвы" объединены очень разные статьи на очень разные, хотя где-то и пересекающиеся темы: Александр Тарасов выступает против экономических проектов Андрея Илларионова, Маркс Тартаковский обращается с открытым письмом к Алену Безансону ("Кризис гуманизма"), богатство и "антибогатство" России - предмет статьи Игоря Ларионова "Куда качнется чаша весов?", Лидия Сычева рассказывает о поездке в Чечню ("Неизвестный народ"), Николай Больсунов обращается к проблеме штрихкодов и возможности присутствия в их символике дьявольского числа.

Как "горячий" материал на злобу дня воспринимается публикация дневниковых записей Анны Федоровны Аксаковой, дочери Тютчева, жены Ивана Сергеевича Аксакова, фрейлины императрицы Марии Александровны. Записки относятся к 1876-1877 годам; это Русско-турецкая война, российская помощь Сербии и Черногории, идеология славянского единства, волнения в обществе, раздоры, интриги, принципиальные решения и практические действия, самоотверженность русских людей и бедствие их славянских братьев на Балканах.

Знамя

К СОЖАЛЕНИЮ, по независящим от редакции причинам, в июле мы не смогли даже коротко обозреть публикации седьмого номера журнала "Знамя". Теперь, к счастью, положение изменилось, и вот - августовский номер у нас на столе.

К юбилею Бахыта Кенжеева восьмые номера "Октября" и "Знамени" преподнесли читателям очередную подборку его стихов. В остальных публикациях раздела поэзии "Знамя" также не пошло вразрез общему настроению августа. И "Личные песни об общей бездне" Виктора Коваля, и "Солдатская трава" Светланы Кековой не решаются внести в общее напряжение ожидания катастроф иной, более радужной, ноты. Кладбищенским помертвением веет и от повести Марины Вишневецкой "Вот такой гобелен". Апокалиптические настроения находят свой достойный по степени абсурдности итог в рассказе Григория Петрова "Путь на Дно". Потому что знакомое нам со времен Горького "дно" - это такая станция, где государи отрекаются от престола, собаки просят милостыню, граждане грабят морги и могилы, а пассажиры поезда в ожидании своей станции пьют до самого Дна.

На этом фоне отрадным оазисом становится поэтическая подборка Виктора Полещука "Пыльная фисташковая роща", соединяющая в себе изящество "Западно-Восточного дивана" Гете, топику и пафос "Листьев травы" Уитмена и национальный колорит цветения урюка под грохот дней.