Печень под черным паром
Игорь Померанцев: "Всему в своей жизни я обязан вину"
 |
 |
|
- Отец мой, Яков Израилевич, родился и вырос в Одессе. Он был человеком средиземноморской интуиции и никогда не дышал на близких водочным перегаром. А вот с вином дружил. Мать моя - харьковчанка. Ее дед, Андрей Иванович Погорелов, участник русско-турецкой кампании 1877-1878 годов, герой Шипки, Плевны, Филиппополя и Адрианополя, в мирской жизни служил целовальником в питейном доме в Волчанске. Сын его, мой дед Иван Андреевич, вырос алкоголиком, как и все его братья. Пьяный язык довел деда до Рыбинского лагеря и свалочной могилы: в 1939 году дед на людях рассказал анекдот о яичках Калинина и тотчас был арестован. Благодаря семейству Погореловых неприятие водки у меня врожденное. Хотя родился я в Саратове, а раннее детство провел в Забайкалье, личность моя сформировалась в Черновцах под сенью виноградников. Помню, что ладошки мои летом были всегда липкими и душистыми, а губы - сладкими. Бабушка Валентина Анисимовна, сестра милосердия, ветеран обеих мировых войн, называла меня "глюкозным внучеком". Тогда я еще не знал, что glykys по-гречески - сладкий, и думал, что я похож на ампулу с хрупкой шейкой. Жили мы на вилле, прежде принадлежавшей австрийским евреям. Погреб дома еще хранил сыроватые запахи рислинга, а по комнатам витал свежий аромат бабушкиных вишневок и наливок.
- А когда вы сошлись с вином всерьез?
- Всерьез с вином я сошелся в 1963 году пятнадцатилетним школьником. Помню свое виноградное крещение. Это случилось сентябрьским вечером в подвальчике Вайсмана. Словно кто-то взял меня за руку и повел по лестнице вверх, все выше и выше. Но приобщение к тайне продолжается до сих пор. Вслушайтесь, как естественно звучат слова "виноисповедание", "винотерпимость", "виноподданный"…
- Тогда вывод напрашивается сам собой - вы как виноисповедник готовы к своей Голгофе?
- Это случилось, но позже. В 70-е годы я жил в Киеве, и уже там глубоко разочаровался в официальных винах Империи. Знаете, все эти молдавские, грузинские, закарпатские вина в мировой иерархии просто отсутствуют.
- А как же все эти ордена-медальки на этикетках? Мы ведь так в них верили - в эти ложногрузинские "Эрети", в это орденоносное пойло "Портвейн белый молдавский"...
- Эти Олимпийские игры проводятся для инвалидов - со своими призами, своими медалями. Это вина-инвалиды, больше тут ничего не скажешь. Так вот, возвращаясь к Голгофе, - в 1975 году я познакомился с секретаршей немецкого посольства в Киеве. Ее звали Моника. У нас был короткий роман, я бы сказал - роман воспитания, винного воспитания. Дипломатам завозят алкоголь из заграницы и продают по беспошлинным ценам. До сих пор помню первый глоток истинно эльзаского рислинга: волшебный привкус тухлого яйца, свежую сухость, солнечную огнистость. Мы с Моникой путешествовали по Франции, Испании, Италии, Калифорнии, не выходя из ее киевской квартиры с видом на Печерскую Лавру. Я даже успел поделиться дюжиной заморских бутылок с друзьями. Мы чувствовали себя Евгениями Онегиными. Помните?
Он фармазон; он пьет одно
Стаканом красное вино.
- То есть вино было такой формой виртуальной эмиграции, не так ли? Хотя бы в том смысле, что вся страна пила водку?
- Мы и впрямь были сектой винных диссидентов в господствующем водочном официозе. За меня принялся киевский КГБ. Допросы, задержания, предостережения - всякая муть в духе "вы клевещете на советские вина… восхваляете западное виноделие… распространяете среди знакомых романские вкусы и ароматы". Даже ставили в пример ерофеевскую поэму "Москва - Петушки"! Мой мучитель-майор упорно ударял "бордо" на первом слоге. Ронское Chateauneuf-du-Pape ("Новый замок Папы") он не мог одолеть ни по-русски, ни по-французски.
- Отсюда и вытекла ваша реальная эмиграция?
- Да, в конце концов этот поток угроз и брани вынес меня в 1978 году в эмиграцию. Начал я с Германии, но не выдержал слащавых рейнских замашек. Обосновался на нейтральной почве - в Лондоне. Часто совершал набеги на Испанию. Это правда, что писатель кладет жизнь на литературу. Повесть "Баскская собака" я писал три месяца в Сан-Себастьяне, завершал в Барселоне. На эту повесть я положил печень. Потом полгода она, печень, была у меня под черным паром.
- А "Красное, сухое"?
- Книга "Красное, сухое" писалась рывками больше пятнадцати лет. У меня есть подозрение на свой счет. Знаете, деструктивность входит в состав творчества: где созидаешь - там и разрушаешь. Печень, мозг, жизнь. Я запомнил фразу из некролога одного американского писателя - чуть ли не Чивера - "всю свою жизнь он мужественно боролся с алкоголизмом". Но мне пока удается всепоглощающую страсть к вину направить в другое русло - литературное. Без острой памяти, ясности, трезвости о вине не напишешь. Я хожу по тонкой границе: шататься, спотыкаться, падать мне нельзя. Всему в моей жизни я обязан вину, взыскательнейшей винной культуре.
- А вот с какими, например, винами у вас ассоциируются русские поэты?
- Явление русской поэзии в ее европейском обличье совпало с решительным увеличением ввоза вин из Германии и Франции. То, что дворянство приняло вино, говорит - и громко говорит - об укоренении универсальных культурных ценностей в российской почве.
А вот символисты - это уже шаг назад. Пьянчужка Блок любил не вино, а состояние опьянения. Он редко называет вино по имени-отчеству. "Золотое, как небо, аи" - это красное словцо. В русском стихе название городка в Шампани звучит как птица: аи-аи-аи, да еще в небе. У Мандельштама тоже красное словцо, а не вино - asti spumante. Звучит красно, а на самом деле, как правило, вино это массовое, примитивное, дворняжье. Есть у Мандельштама и другие вина, но названы они ради рифмы: келейной - рейнвейна, "Телиани" - в тумане. В общем, бредни-бренди. У Пастернака - иначе:
Я жизнь,
как Лермонтова дрожь,
Как губы в вермут, окунал.
Здесь Пастернак смотрит в корень, немецкий корень "вермута". По-немецки "вермут" в первом значении - полынь, а во втором - горечь. Так что в переводе с немецкого получается:
Как губы в горечь, окунал.
А вот для рислинга Пастернак нашел гениальное словцо:
В траве, на кислице, меж бус
Брильянты, хмурясь, висли,
По з а х л о д е л о с т и на вкус
Напоминая рислинг.
Советских поэтов от европейского винопровода отрезали, так что они перешли на грузинский самвинтрест да на мацони. Но русское зарубежье отстояло винную честь и традиции, особенно поэты и прозаики "парижской ноты".
- Ваше "Красное, сухое" - это капля в море водочной русской культуры. Вы не опасаетесь, что ее не заметят?
- Я кажусь себе апостолом Диониса. Звучит, возможно, кощунственно: где апостолы, а где бородатый ярыжник! Но оба слова - и апостол, и Дионис - греческие. Положа руку на сердце, из Ветхого и Нового Заветов можно было бы выжать вина на сотни вакханалий. Разве осуждает Книга Бытия первого винодела Ноя за то, что он, опьянев, лежал беспорточным в шатре? Нет. Зато осуждается сын Ноя Хам, увидевший наготу отца и не прикрывший ее. В отместку, напомню, Ной проклял Ханаана, сына Хама. И правильно сделал. А о чем свидетельствуют евхаристические винные споры? Подумать только: в XIII веке Констанцский и Тридентский соборы объявили причащение вином привилегией духовенства, оставив мирянам лишь хлеб! Правы соборы были только в одном: вино - это и впрямь привилегия. Мне жаль тех европейских миссионеров, которые в странах, где не растет виноград, мучительно решают: можно ли каноническое виноградное вино заменить рисовым или пальмовым? Ныне даже священников-алкоголиков Ватикан не освобождает от употребления вина по ходу причащения. Я верю, что Москва может стать Третьим Римом - столицей виноградной лозы, краем виноплясок. И если это случится, то свирепые облака не столкнутся над Москвой и не свергнут звезд на землю, и никогда боле не воцарятся трепет и страх, и не затопятся город, стены и хлеба, и не поднимется пыль до самого неба!
Беседовал Глеб ШУЛЬПЯКОВ
