СДЕЛАТЬ НИКАК

К нашему удовольствию, понемногу вырабатывается общий, достаточно простой и логичный язык дизайна поэтической книги. Пожалуй, здесь уместнее говорить именно о дизайне, а не об оформлении - так подчеркнута конструктивность, функциональность каждого элемента, так внятен замысел художника. Перед нами книга об итогах поэтического фестиваля, ее задача - максимально нейтрально, на условиях полного равноправия представить разнородные тексты. Она их и представляет - четким, без фокусов шрифтом, разделяя стандартными, чуть жестковатого рисунка звездочками. Большой, непривычный для поэзии формат позволил взять полосу набора в тонкую рамку, вынеся за нее все вспомогательные тексты, колонтитулы и колонцифры. Это, безусловно, придает книге несколько "компьютерный" вид, более чем органичный для современной поэзии; но, кроме того, рамка создает и еще одну, дополнительную степень отчужденности: это не стихи для чтения, а тексты для ознакомления, не лирика, а информация. Так же информативно представлены и фестивальные фотографии: кадры, отобранные явно не за красоту композиции, а за содержание, разложены по страницам почти случайно, внахлест - но как раз этот деловой беспорядок создает то художественное впечатление, которого трудно было бы добиться другими, более художественными способами: саму атмосферу Фестиваля Поэтов, именно всю атмосферу целиком - от почтительной тишины залов до сумасшедшей кулуарной давки.

Павел Улитин. Разговор о рыбе. - М.: О.Г.И., 2002. Оформление: Андрей Ирбит.

Впрочем, то, что годится в общем случае, в частном иногда может привести к поразительным неудачам. Нейтральность, в предыдущей книге выступавшая как качество безусловно положительное, для непонятной, ни на что не похожей книги Улитина стала губительной - прежде всего потому, что оказалась явно недостаточной. Для его яростных, захлебывающихся диалогов с несуществующим собеседником нужна была бы нейтральность запредельная, космическая - книга никакого формата, набранная буквами, не имеющими рисунка. Робкая попытка сослаться на машинописно-рукописный оригинал, сделанная художником на обложке, никак не облегчает читателю пути к тексту: такая архивная мешанина любым пишущим человеком докомпьютерной эры воспринимается просто как естественная среда обитания. Старания же имитировать набором рукописные вставки портят дело окончательно: если уж спокойный, почти что и в самом деле "никакой" шрифт "Futura book" не в состоянии передать монотонности пишущей машинки, то претенциозный, конфетный курсивчик, не имеющий никакого отношения к живому движению руки, привносит в книгу такую визгливую интонацию доморощенной высокопарности, какую не заглушить уже никакими конструктивистскими палочками-выручалочками - линейками и черными плашками.

ЛЕТАЕТ!

Но вот однажды в редакционной почте обнаруживается книжечка, самим своим существованием ставящая под сомнение ценность всего вышеизложенного. С одной стороны, язык не повернется назвать несовременной поэзию шестнадцатилетнего автора; с другой - каким-то образом эти стихи, будучи, безусловно, стихами, умудряются обходиться без всего того хлама и мусора, нарочитых грубостей и из четвертых рук полученных прозаизмов, которые, как принято считать, и делают поэзию молодых авторов современной. И это впрямую влияет и на книжную форму: в отсутствие той постмодернистской неряшливости стиха, которую приходится со всех сторон подпирать жесткими конструкциями из линеечек и полосочек, автор - он же и художник - может позволить себе устроить в книге настоящий праздник красоты, красоты в самом прямом, устаревшем смысле слова. На каждой странице этой книги, вокруг каждого стихотворения сплетаются в восхитительные барочные гирлянды самые что ни на есть отжившие вещи: цветы и бабочки, дамы и кавалеры, дворцы и паруса. Вся эта невозможная красота выглядит в книге абсолютно убедительно - очевидно, именно потому, что Лета Югай еще не знает, что всего этого положено стесняться: изысканности линий и мелодичности стиха, возвышенности образа и увлечения Гумилевым и Бакстом. Не слыхав о запрете на высокие чувства, она устраивает для них в своей книге целый мир, устраивает по тем же правилам, что и свой собственный псевдоним - немодный, высокопарный, но зато складывающийся на авантитуле в прелестную, восторженную подпись: ЛетаЮ!

Посмотришь - и впрямь летает.

Е.Г.