Петит

Последняя императрица

Юлия Кудрина. Императрица Мария Федоровна. 1847-1928. - М.: Олма-Пресс, 2001, 319 с.

В 1864 году в Россию прибыла юная датская принцесса Мария-София-Фредерико-Дагмар - она должна была стать супругой наследника русского престола Николая Александровича. Помолвка состоялась, но венчания не было - в апреле 1865-го цесаревич скончался от туберкулезного менингита. Этот первый несчастливый приезд Дагмар в Россию так и остался бы единственным, не приглянись датская принцесса младшему брату Николая Александру, которому и суждено было - против собственного желания - стать следующим русским царем. Датский двор принял предложение российского царского дома. В 1866 году Дагмар и Александр сочетались браком и зажили в мире и согласии, и родилось у них шестеро детей.

Но счастья и благополучия на век Марии Федоровны было отпущено скудным пайком. Смерть во младенчестве второго сына, непрекращающиеся террористические преследования со стороны революционеров, потеря мужа, неготовность и неспособность сына Николая править державой, смерть третьего сына - туберкулезника Георгия, Московское восстание, подкапывающиеся под самодержавие Государственные думы, война, наконец, аресты, допросы и унижения царской семьи со стороны Временного правительства и страшные вести о расстреле в Екатеринбурге - все это было как затянувшийся кошмар, который императрицей не принимался всерьез, но который и был реальностью ее жизни. Даже в глубокие 20-е годы, живя в Дании и Англии на иждивении у родственных королевских домов, Мария Федоровна не верила ни в гибель своей семьи, ни в прочность большевистского режима. Ей все казалось, вот-вот и бред закончится, и сын вернется, и все возвратится на круги своя, и российская корона опять засверкает блеском православия и самодержавия. Но куда было престарелой императрице тягаться с молодым большевизмом! И это не она, а они наблюдали за тем, как в сентябре 1928 года в Копенгагене в Русской церкви Александра Невского проходили похоронные торжества. И невдомек ей было, как прав окажется советский поверенный в Дании Михаил Кобецкой, когда в отчете своему правительству напишет, что "смерть старухи, несомненно, будет способствовать дальнейшему разложению местной белой колонии. Большинство газет по поводу похорон писало, проливая слезы умиления, что это похороны старой России".

Повествование Юлии Кудриной буквально соткано из документальных свидетельств - в основном переписки Марии Федоровны с членами царской семьи, извлеченной из архивов Датского королевского дома. Книга тем более захватывающая, что в ней описывается не просто история последней императрицы. Это картина жизни людей, которые оказались заложниками умирающего самодержавного мифа и которым ничего другого не оставалось, как мученичество и гибель от рук самой истории. Правда, был у них и другой путь - путь перерождения, на который и вступила младшая дочь Марии Федоровны великая княжна Ольга, вышедшая замуж за простого смертного и нашедшая отдохновение в семье, фермерском хозяйстве и рисовании.

Н.О.

Ирония судьбы Железного Дровосека

Лев Троцкий. Моя жизнь. - М.: Вагриус, 2001, 572 с.

Публиковавшаяся до сих пор в каких-то эфемерных издательствах ничтожными тиражами автобиографическая книга одного из самых экстравагантных вождей Октября, несомненно, найдет себе множество читателей. Дело тут не столько в масштабе исторических событий, неразрывно связанных с именем Троцкого, сколько в особенностях его личности. Ничем не напоминающая бесчисленных добросовестно-скучных писаний, именуемых историко-революционной мемуаристикой, "Моя жизнь" дает возможность в полной мере ощутить неодолимую привлекательность "железных людей", столь гипнотически действовавшую на современников.

При чтении знаменитой автобиографии Троцкого невольно вспоминаешь афоризм французского классика: "Стиль - это человек". Не фактические подробности, по большей части давно вышедшие из разряда сенсационных и не удивляющие подчас своей прямолинейностью теоретические выкладки, а именно стиль больше, чем что бы то ни было, говорит нам об авторе. Пишет ли Троцкий о гимназическом детстве, социал-демократической эмиграции, партийных соратниках, политических интригах, книгах и живописных полотнах, - повсюду мощный эмоциональный напор, словно волна, то преследует, то настигает его мысли. В бесконечной игре его неукротимого темперамента все работает на образ человека воли - ораторский пыл и аналитическая холодность, едкая ирония в адрес серьезных соперников и нескрываемое презрение к побежденным, острая наблюдательность и самодовольное позерство. Однако вряд ли случайно, что "Моя жизнь" была написана во время алма-атинской ссылки, то есть как раз тогда, когда одного этого образа Троцкому (и не только ему) не то что для победы, а просто для политического выживания было уже явно недостаточно.

Петр Резвых