Кумачовая грудь снегиря
Фрагмент романа Сергея Шаргунова «Птичий грипп»
 Ленина – в президенты! К.Петров-Водкин. Портрет В.И.Ленина. Национальная галерея Армении, Ереван |
Скоро в одном из московских издательств выйдет новая книга Сергея Шаргунова – роман «Птичий грипп». Жесткий абсурдистский трэш с элементами утонченной лирики. Предлагаем читателям небольшой фрагмент из этой книги.
* * *
В этот день седьмого ноября Милиция Огурцова была дома с двумя детьми-трехлетками. Дочки-близняшки одновременно заткнулись и, разгоряченные долгими криками и танцами, прикорнули. Мила прилегла на диван, и ее тоже сморил дневной сон.
Ей приснилось, что она идет по кривоватым мощеным улицам какого-то европейского городка. Кое-где, несмотря на светлую часть суток, кроваво мигают вывески. Вот на перекрестке улиц толстый мужик в пестрой клетчатой рубахе надрывно заливается на саксофоне. Будто отсасывает пиво из разливательного устройства… Пена набилась в трубу, и звук выходит нудный, мутный, вязнущий в пенном засоре. Запах сосисок и тушеной капусты. По краям улиц пьют кофе и вино, шастают по магазинам обуви и постельного белья. Туристы, забавно поднимая колени, гарцуют в шортах и ежатся на местном ветерке. Она входит под сень огромного дерева, плутовски щелкают и выскакивают из-под ее спортивных кедов перезрелые каштаны. За столиком на воздухе сидит невысокий круглый мужчина лет пятидесяти, он увлечен газетой и посасывает зубочистку, которой механически вращает в углу рта. Мужчина поднимает глаза, подернутые рассеянной поволокой.
– Владимир Ильич! – кричит Милиция.
– А? Как? Не имею чести… – газета отлетает, ее подхватывает налетевший ветер, мужчина все же приподнимает котелок и щелчком отбрасывает зубочистку под стол.
– В России революция! – кричит Милиция.
Губы ее немеют, язык набухает, и именно от этого крик получается таким четким и выразительным! Лицо господина сводит детская судорога недоверия и надежды…
* * *
Милиция проснулась в слезах.
Она лежала и беззвучно плакала…
Заворочались, громко восклицая, и сразу же продолжили игру обе дочки.
Мила встала, отворачиваясь от них, размазывая неподконтрольно текущие слезы. Она закрылась в ванной, где хорошенько высморкалась и промыла лицо и шею холодной водой.
Когда она вернулась в комнату, дочки странно присмирели.
Обе сидели на диванчике, замолчав и прижавшись друг к другу, а две пары глаз были расширены.
– Ну что еще? – почему-то Мила вообразила, что одна из девочек проглотила иголку по совету другой. – Что с вами? Не молчи, дрянь! – В минуты тревоги она обращалась к ним как к одному целому.
– Дядя летал…
– Дядя летал, все измелькал…
– Дядя Ленин…
– Как полети-и-ит!
Из сбивчивого повествования дочерей она восстановила для себя случившееся: бумажная картинка с Лениным, приколотая к шкафу, сорвалась с места, сделала несколько плавных кругов по комнате и прикрепилась обратно, так что кнопка аккуратно вонзилась в дерево.
Портрет был вырезан Милицией из советского букваря. Ильич в профиль с поднятой головой в кепке, сощурив глаз, любовался на тройку наливных снегирей, под которыми прогибалась, роняя снежный ворох, ветка. Это была иллюстрация к занимательной, пронзительной, как птичье пение, истории. «Ленин и снегири».
Милиция подошла к шкафу.
– Врушки, – махнула она рукой. – Идем обедать… В кого это вы у меня такие фантазерки?
Все в картинке на шкафу было по-старому. Милиция скользнула по бумажке глазами, но жажда чуда заставила ее помедлить и пощупать воздух ноздрями. Аромат. Придвинула нос ближе и вдруг отшатнулась. Ленин жасминно благоухал, а вся бумажка была засеяна мелкой и жирной россыпью золотистых капель. Милиция знала от тети-монахини, что такое мироточение. К приезду мужа она заметила еще одно чудо: грудь у снегиря, сидевшего на самом краю ветки, переливалась яркой каплей крови.
Вскоре слух о чуде, случившемся седьмого ноября, облетел публику. Многие ерничали, предположив, что это проделки скучающей большевички – кровь менструальная, а благоуханные капли из дезодоранта. В популярной московской газете появилась карикатура: девица в длинной юбке и комиссарском шлеме размахивает тампоном на веревочке и тюбиком туалетной воды. А один митрополит требовал привлечь Огурцовых к суду «за кощунный подлог».
На следующий день после публикации карикатуры ее автор попал в позднее метро, на пустой эскалатор, и тот порвался. Распахнулась пропасть. Черный от мазута, искалеченный стальными зубцами пассажир был извлечен с кровавыми обмылками рук… Спустя неделю митрополит освящал станцию «Римская», но не успел он взмахнуть кропилом – прямо над его головой лопнула шаровая лампа. Смяв митрополитский белый клобук, крупные куски стекла повергли старика на мраморный пол.
Мила освободила шкаф от лежавших и висевших в нем тряпок, и отныне он предназначался исключительно для маленького квадрата бумаги. Чудо неожиданно примирило Огурцова с матерью, она даже забирала у него на целые недели дочек, чтобы, не приведи Господь, те не навредили картинке.
* * *
Сны про Ленина снились Милиции часто, некоторые она смогла опубликовать в газете «Завтра» и получила яростный отклик – оказывается, Ленин снился всем! И более того – творил чудеса. За месяц Милиция подготовила толстенный сборник «Чудеса Ленина». Люди всей Земли получали от него помощь. Было несколько историй советского времени: женщина из Улан-Удэ, умиравшая от рака, в Мавзолее ринулась к закрытому гробу, прикоснулась губами, ее оттащили, но она уже исцелилась. Еще раньше на похоронах Владимира Ильича от проказы вылечилась делегация крестьян. В 1958 году неуспевающий школьник из Нижнего Тагила поцеловал значок октябренка с кудрявым агнцем и попросил: «Я хочу получать, как и ты, одни пятерки!» – и на следующий день никто не мог понять, откуда в его голове взялись феноменальные знания. После взрыва на Чернобыльской АЭС смертельная радиация царила всюду, датчики зашкаливало, но около памятника Ленину воздух был живительно чист. В 91-м году в городе Ельце после демонтажа памятника вождю контур тела с воздетой рукой волшебно соткался из воздуха и радужно колебался целый день. Рассказывали, то же самое было в 41-м, когда Ленина низвергли вошедшие в Елец немцы, которые долго расстреливали из автоматов привидение-радугу…
* * *
Конец Советской страны не остановил чудеса. Вождь приснился мятежному чечену Дудаеву накануне гибели, снял кепку, наклонил лысую голову и спросил, как живой: «Джоха’чик, по’а в путь-до’оженьку?» Вождь приснился единственному выжившему жителю московского дома, взорванного террористами, и подмигнул: «Смерть – это только переход». Спасшийся калека предполагал, что Владимир Ильич явился всем жильцам дома без исключения, потому что среди оглушительного взрывного распада, улетая в тартарары, он ясно слышал крик разбуженной смертью жены:
– Ленин!
Он снился перед смертью, перед зачатием детей, иногда называл их пол. Он мигал правым глазом. Он вел себя заботливо, по-родственному. Он помогал беднякам. Так, заплесневелый бомж рассказывал, что издыхал с голоду, обессиленный заснул в подъезде на подоконнике, и ему приснился Ильич, веселый, лучащийся восторгом, с красным бантом, в начищенных ботиночках. И отсалютовал ладонью: «На лестнице, между третьим и четвертым этажами, лежит сто долларов. Подкрепитесь!» Пробудившись, человек сбежал по лестнице и в названном месте поднял спасительную купюру. Другой мужчина, раньше из клоунады изображавший вождя, сообщил, что навсегда забросил свой промысел, остриг бородку и сжег сюртук, после того как всю ночь напролет его скорбно корила Надежда Константиновна Крупская, поселив в душу покаянный стыд.
Тема чуда стала для Милы маниакальной. Огурцов вделал в дверцу шкафа красную лампаду, отныне горевшую неусыпно. Вечерами жена, повязав алый платок, вставала перед шкафом и начинала читать плачущим голосом:
Радуйся, Владимир, красным
солнышком воссиявший,
Радуйся, красными звездами
Кремль увенчавший!
Радуйся, всех трудящихся –
заступление,
Радуйся, всех буржуев –
посрамление!
Радуйся, Ульянов-Ленин –
Гений революции!
Радуйся, властитель, тлению
неподвластный,
Радуйся, проповедник, искусный
и страстный!
Радуйся, ядовитою пулей
прошитый,
Радуйся, народной слезою
умытый!
Радуйся, Ульянов-Ленин –
Гений революции!
На старческих демонстрациях, то в Казани, то в Ульяновске, заплакали первые портреты.
– Ай, благодать снизошла. Ильич, миленький, спасибо… Может, еще поживу! – среди городских гуляний голосила новогодняя новосибирская бабушка, окруженная телекамерами и недоуменно сгрудившимся людом, и все время заглядывала на портрет, который прижимала к груди. По лику основателя Советского государства сбегали мутные самогонные капли. И не замерзали на сорокаградусном морозе.
Портреты Ленина становились вездесущи, а дряхлые демонстранты обретали свежее юное дыхание бегунов и скалолазов. В Мавзолей ломились. Возникла даже концепция «естественного нетления», якобы безо всяких химических препаратов Ленин все равно обречен сохраниться во плоти.
* * *
Заволновался лагерь авангарда – художники устроили выставку «Вроде Володи». Они изгалялись над «иконами большевика» – прожигали бычками сигарет, мазали калом, выкалывали глаза. Огурцов ответил на выставку полным разгромом. Его бойцы, закутанные в арафатки, ворвались в Музей концептуального искусства, блокировали выход и заставили художников съесть все приготовленные испражнения. Видимо, эта скорая кара человечья избавила художников от худшей кары потусторонних сил.
«Ленин будет жить» – недавно еще анекдотичные, канувшие во мглу слова вставали над Россией мучительным солнцем. Дух вновь избирал коммунизм, срамя торопившихся с ним проститься. «Значит, все семьдесят лет были не зря», – так утешал Ленин, плача божественной росой со своих наивных портретов.
Тактика Огурцова из-за чуда сильно не поменялась. Внутренне Серега преобразился, впервые ощутил сердцем горячий свет идеи, но внешне оставался прежним. Рослым шатеном с серыми глазами и тонкими бледными губами на чуть конопатом лице. Он агитировал за справедливую жизнь без кровопийц, за власть работящего человека. Говорил Огурцов голосом, как бы идущим вразвалку… Этот голос вразвалочку был хриплым, с растягиванием звуков, с митинговым назиданием. Под этот свой голос Огурцов инстинктивно помахивал кулаком. Он всегда говорил, как выступал. А выступал, как из кузова грузовика.
В борьбе Огурцов придерживался прямых действий. АКМовцы приковывали себя наручниками к дверям учреждений, а однажды вместе с экскурсией проникли в Кремль и возле Царь-колокола разбросали листовки: «Ленин – вместо президента!» Дюжие роботы ФСОшники заставили их до седьмого пота отжиматься от брусчатки, что было зафиксировано любопытной туристкой из Аргентины в шляпке цвета индиго. Небесный Ленин карал своих врагов, но врагов своих друзей он почему-то миловал. Возможно, заоблачный Ленин скептично или даже насмешливо относился к тем, кто называл себя верными ленинцами.
Но чудо все же расцвело именно у Огурцовых. За что была им такая честь? Может быть, за честность молодости?
Однажды в воскресенье Егор пришел к Огурцову. На паломничество. В тот день Огурцовы приняли у себя десяток правоверных бойцов, допустили и его как возможного активиста. До этого две недели он помогал АКМовцам распространять их прокламации. Изба Огурцовых была воистину красна не пирогами, а углом, в который задвинули шкаф. Возле шкафа тянулась привязанная между стульями веревка – демаркационная линия… Спали Огурцовы уже давно на кухне, иногда стелили в ванной, но комнаты избегали, «чтобы не надышать».
По правде, они покинули комнату, потому что Миле стал сниться один и тот же кошмар, будто она сквозь сон лунатично встает с постели, делает несколько шагов и, нашарив на шкафу, срывает бумажку. Она просыпалась с глупо колотящимся сердцем и долго не могла заснуть, лежа на спине и различая в темноте потолок.
Егор, сдавленный зрителями, постоял, глядя на Ленина не больше пяти минут.
По картине мелко золотились влажные точки. Ленин милосердно щурился. Кепку накрывала особенно золотая капля размером с ячменное зерно. Три снегиря вглядывались в Ленина с ветки березы. Крайний распростер крылышки, открывая свою расстрелянную морозом, набухшую томатным соком грудку.
– Посмотрели и хватит! Уходите! – категорично заговорила хозяйка. – Хотела бы чаем вас напоить. Но чашек мало. – Она помедлила. – Вот ты, свеженький, можешь остаться.
– Ну да ладно, друзья-товарищи, как говорится… – Огурцов провожал всех неловкой косолапой интонацией.
Егор задержался.
– Ты кто ваще по жизни будешь? – с ласковой прямотой спросил хозяин.
– Социолог.
– Это навроде шпиона?
– Опять ты, Сереж, людей пугаешь! А как ты к нашему делу относишься? – вмешалась Мила.
– Если вы за справедливость, против хапуг, то мне это близко.
– Засчитано, – и Огурцов крякнул.
– А что про Ленина думаешь? – спросила Милиция. – К нам комиссия специальная приезжала. Международная. Ученые социалистической ориентации. У них глаза на лоб полезли…
Егор ответил, кривя губы:
– Еще бы! Да от таких чудес думать уже не хочется! Тут не думать надо. Тут вера возрождается! Вера наших дедов и бабушек. Они верили в коммунизм, тащили страну с именем Владимира. Говорят, коммунисты много народу перебили. А ведь многие из перебитых готовы были принять на себя ложные обвинения, лишь бы дело Ильича выиграло! Они гибли и жертвовали самым дорогим – своими добрыми именами ради Ленина. А мы его имя забыли. Он в Мавзолее лежал, а последние годы как будто и не лежал. Я ведь только после этого чуда впервые о Мавзолее вспомнил, как от дурмана очнулся, а раньше ходил по центру, по Красной площади, и глаза были точно в чешуе, не замечал я этой надписи «ЛЕНИН». И не задумывался, что там в саркофаге лежит. В костюме и при галстуке. Чудо у вас случилось – я и опомнился! От Ленина-то ни фига не отвертеться!
– Ни фига! – глубоким эхом отозвалась Милиция.
Егор хихикнул.
– Подкованный. Складно излагаешь, – подтвердил Огурцов. – А вот, допустим, на акцию мог бы ты пойти? Верность делом доказать…
– Каким делом?
– Ты разве наш почерк не знаешь? – Огурцов осклабился и обменялся с женой понимающими взглядами.
– Мог бы… – нерешительно сказал Егор. – Не на все ваши акции. А на одну-другую мог бы. Вкусный у вас чай!
– Не льсти. Самый дешевый! – Милиция встала из-за стола.
– Бергамотов не держим… – прогудел, словно разрабатывая голос перед митингом, Огурцов.
Егор пожал им руки и поехал из этой дыры, в которой завелся таинственный Дух, даровавший им такую полноту жизни, зажегший их жизнь таким смыслом, что даже родных детей они сбагрили к бабушке.
* * *
Активисты стояли на шоссе. Кирпичный забор с дрожащей поверху металлической нитью напряжения охватывал широкие просторы поселка.
– Раньше земля колхозная была! – Огурцов наслаждался апрельским воздухом, с чувством заглатывая его ртом и тараща глаза, словно в этом воздухе ему виделись призраки крестьян с вилами. – Все богатенькие хапнули… Народ терпит – они и рады! Ну че, пацаны, навозом-то чуете пованивает? Ни хрена богатеи этот запах наш весенне-трудовой не выветрят… Давай, Че!
Долговязый старшеклассник с неоригинальным прозвищем Че Гевара разбежался и прицепился к стене, пальцами правой руки захватив ее верх, а левой рукой принялся щелкать кусачками. Нить напряжения, блестевшая, как слюна, лопнула и обвисла. Поверх стены открылся воздушный лаз.
Они карабкались на стену, переваливались вниз, ухали в слякоть. Сбросили холщовый мешок, полный булыжников. Вокруг возвышались цитадели, в свою очередь, охваченные кирпичными заборчиками.
– Серег, какой дворец громим? – спросил кто-то.
– Все дворцы громим! От дома к дому мешок поволокли, тащим вместе, и камнями по окнам! Камни экономь! Бежим и тащим! Не останавливаясь!
В этот момент раздался лай. Собачья перебранка… Четыре овчарки, споря о том, какая первая вонзит зубы, огромными прыжками неслись из глубины поместья. Вслед за ними с тяжелым звуком, в дыму выехал танк. Просто танк. Нереальный и очевидный. С зеленой башней.
– Стреляем и отступаем! – крикнул Огурцов, засовывая пятерню в мешок. – За Ленина-а-а!
Рядом был всего один дворец – и град камней достался именно ему. Стекла посыпались, словно того и ждали. Собаки подскочили, и каменная артиллерия накрыла их. Победный лай сменился оборонным рычанием, а затем с визгом боли животные понесли свои подбитые тела, протяжно жалуясь ползущему танку. Танк приближался, вращая гусеницами и поводя пушкой. Ребята возносились на стену, кидались через нее. Бежали по шоссе, замирая, готовясь услышать залп…
Пронесло!
Огурцов ощутил под рубашкой, в районе груди приятное жжение:
– Ну? Устроили мы буржуям собачью свадьбу?
Владелец пострадавшего коттеджа занимался алмазами. Он сейчас находился в Якутии и, хихикая, вертел берестяное лукошко, наполненное словно бы кубиками замороженного лимонного сока. Драгоценных ледышек в нем было не меньше, чем булыжников, летевших в его подмосковный дом.
Об атаке на дом его известили вскоре.
– Узнай, кто заказал. Накажи, – отчеканил он в трубку и вернулся к своим прелестным друзьям. Их свет не могли заслонить никакие скверные вести.
Давно подмечено: те дела, которые для милиции превращаются в «висяк», пылятся на полке и закрываются за давностью срока, крутые люди лузгают, точно семечки. Крутой чел получил команду, взял неторопливо семечку, обслюнявил, надкусил, и бледное искомое товарищ Огурцов был вылущен и найден слишком легким. Тьфу ты… Шпана…
Крутые челы были многоопытны и могли вообразить все на свете, но почему-то еле-еле, очень туго они поверили в то, что налет устроен за бесплатно. Неужели никто не стоял за налетчиками? Как это – никто? Что, мумия Ленина их крышевала? В это крутым челам верить не хотелось, а верилось, как в чудо.
* * *
Но истина была дикой: набег и камнеметание устроил некто Огурцов Сергей Анатольевич, 1981 года рождения, образование среднее, лидер незарегистрированного движения Армия Кампучийских Маоистов (АКМ), не работает, живет за МКАДом в пятиэтажке, имеет жену, также безработную, Огурцову Милицию Васильевну, уроженку города Волгограда, специалистку по ремонту кабеля. У них две дочки. Существуют на пенсию матери Сергея и доходы от издания ежемесячного бюллетеня «Чудеса Ленина».
Поскольку нападавший был чем-то внеземным, невразумительным, то и ответить ему решили по-мягкому, для вразумления. Ни тебе оторванных детских голов, ни асфальтового катка, переезжающего орущего коммуниста… Баш на баш: ты ударил мой дом, значит, я ударю твой.
Мила мыла посуду, оставшуюся с вечера, когда в дверь позвонили.
– Сереж, открой! У меня руки в мыле!
– А я бреюсь! – ответ из ванной.
– Отпусти лучше бороду, тебе пойдет!
– Ага. Тебя щекотать…
– Бесстыдник… Вот Владимир Ильич тоже бороду носил.
– Не бороду, а бородку. Открой, Мил, будь ты человеком!
Звонили повторно, длинным, обжигающим слух звонком.
Хозяйка положила почти домытую тарелку обратно в раковину и, утирая руки о розовый передник, подскочила к дверям.
– К Сергею? – спросила она, отдергивая запор.
В квартиру, каждый плечом вперед, ввалились молодые мужики. Штук восемь мужиков.
Огурцов вышел к ним с половиной щеки в белой пене. Удары в солнечное сплетение, и, постанывая, он сжался в сухой узкой ванной, а над ним нависли два мрачных типа:
– Еще раз рыпнешься, мы тебя – кипяточком…
Затем к мужу в ванную загрузили обморочную, но сжимающую кулаки Милу.
Поняв, что это погромщики, она успела вбежать в комнату и сорвала со шкафа святую картинку.
Ленин, смятый, был в ее кулаке, кнопка проткнула кожу и въелась острием, но Мила смирялась с саднящей раной. Время тянулось больно и страшно.
По квартире работали топор, лом, электропила. Вся небогатая мебель была порубана: стол, стулья, шкаф, подзеркальник. Зеркало осыпалось. Лампы упали. Недомытые тарелки объединились с мытой посудой в одну груду битого стекла. Мобильники, как нарочно, заряжались на кухне, и их не пощадили в первые секунды. Обычный телефон грохнули с размаху, он издал тот ребячливый играющий звук, какой издает велосипед, врезаясь в столб. Одежду в шкафу, диван с постельным бельем, да и шторы для скорости посекли электропилой.
Сергей и Милиция в неестественных позах полулежали в голубенькой ванной и молчали, молчали, молчали. Они слышали грохот. Они боялись, что их убьют. Они радовались, что дети у бабушки. Они надеялись, что соседи услышат шум и заподозрят неладное. Но соседи крепко не любили Огурцовых и теперь, именно что заподозрив неладное, отсиживались втихаря. Да и приехать менты бы не успели. Смерч занял считаные минуты.
Завизжала пила, уродуя вырванный из сети холодильник. В духовку плиты залили принесенный бидон цемента. Грохнули раковину на кухне, грохнули унитаз. Раскрасневшийся трудяга сунулся в ванную комнату и ударом лома расколол последнюю раковину.
– Уютно вам, хорошо?
Сгорбленные Огурцовы молчали, молчали...
– Ладно, водичкой их сполосните! Холодненькой! – махнул он двум жлобам, охранявшим чету. – И будя!
Ледяной душ окатил Сергея, смывая бритвенную пену с щеки, попадая за шиворот. Он стерпел. Но его жена начала уворачиваться, фыркать, попыталась вскочить, только раззадоривая поливальщиков. Милу пихнули обратно, так что она лицом ударилась о стенку ванной, обмякла, кулаки ее распахнулись…
Громилы были уже далеко.
Огурцов осторожно ступал по Сталинграду, устроенному в отдельно взятой однокомнатной квартире.
В сырой ванной над решеткой слива колдовала Милиция. Волосы закрывали ее обезображенное рыданием лицо. Она выковыривала по разбухшему лоскутку священный рисунок, унесенный водой.
Но было поздно.
Ленина за облака уносили с ангельским чириканьем снегири…
Таинственный дух, ненадолго загостивший, оставлял нашу страну. Прекращали плакать плакаты, Ленин опять становился никчемной редкостью человечьих снов. Грустно и мертво лежал он в Мавзолее. С большой живой слезой под ветхим веком.
Огурцов присел на обломок шкафа, как на бревно, посидел, вздрагивая от озноба, встал и стянул с себя мокрую одежду.
Он бросил непроизвольный взгляд на грудь.
Родинка, его гордость, очертаниями напоминавшая карту СССР, побледнела, была незаметна, слабо сквозила, почти слившись с кожей.
