Через стеклышко дней

Поэтов по имени Ирина Ковалева в Москве два. Точнее, две. Одна - не только поэт, но и филолог, сокуратор литературно-филологического сайта "Итака". Больше она и известна как филолог, специалист по новогреческому языку и литературе. У нас в "EL-НГ" напечатала статью о первом большом издании на русском языке Константиноса Кавафиса. Вот об этой Ирине Ковалевой идет речь. Стихи Ковалевой публиковались в основном в журналах русского зарубежья: "Новый журнал", "Слово". Вскоре в издательстве "Итака" наконец выходит первый сборник стихотворений Ирины Ковалевой. Мы предлагаем читателям избранные тексты из этого сборника и еще одно совсем новое стихотворение.

ВИГИЛИЯ ВТОРАЯ

Во мраке - костры
и нестройные крики:
Пируют и пряности в кубки
кладут...
"А ты здесь зачем?" - Я зову
Эвридику.
Пусть мне Эвридику мою
отдадут.
- Найти Эвридику и дать
провожатых!
Вы слышали, шваль?! -
приказали в ночи.
И тотчас встает -
шестиногий, косматый,
Но память мне руку сжимает: молчи!
"Ну, точно! Вон там, у реки,
погляди-ка, -
В низине, - в крикливой толпе
эвридик -
Вон - в красной сорочке -
твоя Эвридика:
Вкруг чучела скачет и в дудку
дудит.
Она? Узнаешь? Подозвать,
для порядку?"
И скажет она:
"Мне не страшно в аду.
Я сплю. Я забыла земную
повадку.
И рада, что здесь, и назад
не пойду".
1983

SOUVENIR

О чашке разбитой, о горле
больном,
О шарфе кусачем и, может,
о том,
Как пахнет подтаявшим черным
снежком, -
Налгали тебе. Но теперь
не солжем,
Что не было нас, как не будет
потом.
Мы все тебе снились во сне
ледяном -
Как здесь, на Покровке,
Волхонке, Солянке
Скребут по асфальту полозьями
санки -
Лопатки и варежки держат
в руках
Серьезные дети в пуховых
платках,
И солнце играет в пустых
куполах,
И галочий крик отдается
в ушах.
Но если и ты на краю
обернешься -
Мы все тебе снились. Теперь
ты проснешься,
И штору отдернешь,
и дню улыбнешься -
Вчерашние сны поминать
ни к чему.
Так пусть, угасая, уходят
во тьму
И купол лоскутный, и лес
над рекой,
И дым, и граната зерно
за щекой,
И та, что стояла у самой
черты
Под мартовским ветром
своей правоты.
1981

***

Но время течет - и душа
вырастает из плача,
И видит, что стала иной
и по-новому зрячей;
Тогда ты спускаешься в сад -
аспустившийся, в цвете,
Где ветки растут, как будто
играют на флейте,
И скажет душа, опускаясь
в цветущие травы:
"Оставь меня здесь. Я уже
не радею о славе".
Но после встает и уже говорит
по-другому
И просит прощенья за скудную
ревность по дому,
И просит: "Позволь мне
погибель, и боль, и тревогу,
Пусти меня в тьму и дай
мне любви на дорогу.
Я знаю - на дне, как звезда
в глубочайшем колодце,
Ты встретишь меня - и любая
пропажа вернется.
Все порознь оставлю - зане
обрету целокупно.
Но это одно ниспошли по мольбе
неотступной:
Туда - в беспросветный уже,
езнадежный, кромешный, -
Глоток утешенья - живой,
полновесный, неспешный,
И отдых глубокий, как вдох,
забытье, когда ночь на исходе,
И боль, что из сердца иглой
онемевшей выходит,
Виденье небесного чина, венца
и почета
И руки - чело отереть
от смертельного пота".

***

Я еще тебя различу
через стеклышко дней,
но словно бы уносят свечу
и отблеск бледней, бледней.
Я еще вижу ослепительный
взмах
и разноцветную тьму,
помню, что предшествуют вдох
и страх
имени твоему,
но там, за тяжелой портьерой сна,
за переплетом окна,
где раньше была суета, беготня,
шорох и вообще возня, -
теперь тишина
и пустота. Остановлен бег
стрелок, и, подводя черту,
равнодушный, мелкий сыплется
снег
из пустоты в пустоту.

РАЗРЫВ

I

сегодня
увижу тебя и пройду мимо
после
уже никогда не увижу
потом пойму,
что тебя уже нет с нами,
разве я оставлю тебя?
у ног твоих сяду молча
терпеливей собаки
остроухой глиняной верность
так верность.

II

Я не знаю вас.
Я никогда не знал вас.
Он отвернулся,
а ты все еще тянешь руки,
все еще лепечешь,
здравствуй, люблю,
что с тобой?
ничего не слышно.

***

Вздрогнув, - послушав, - душа
понимает:
Сад облетает.
Благовест, льющийся справа
и слева,
С каждого древа.
Это и с нами когда-то бывает.
Свет прибывает;
Тоньше и тоньше осеннее пламя.
Между стволами
Тень, потерявшая прозвище,
бродит
И не уходит;
Вот и меня, как листву,
отпускает:
Сад облетает.

ПАЛИНОДИЯ

В заплатах и вечер, и дождик
висячий.
Заплачу внезапно безумным,
безудержным плачем, -
За плети дождя, облепившие
Летний,
За плешь переулка - сплетение петель и сплетен, -
И гнев дерзновенными правит
устами, -
Как жалоба в горле, клокочет
вода под мостами, -
Не слушай меня: я всего лишь
учусь славословью,
Папирусный список кладу
к изголовью:
"Тебе подобает хваленье
и всякая слава,
И сладостный дым
криптограммы кудрявой,
И светлая строгость, и мысли
слепой домоганье,
И тьма, и любви молчаливое
знанье".

РЕКВИЕМ

Сердце тускнеет и пробует плач
быстротечный.
Свет бесконечный,
Я позабыла тебя, не узнала
в окошке аптечном,
Запахе млечном, страхе
запечном...
Как называли тебя на твоем
языке безупречном?
Здесь - в темноте, в тесноте, в глухоте деревянной, -
Гость самозванный - является
страх постоянный,
Страх, стерегущий дыханье
ночное, глядящий
В темные окна, встающий
из кроны шумящей,
Крови шумящей...
Что же я вспомнить хотела
о жизни моей настоящей?
Влага струится в предутреннем
сумраке хилом.
Тенью бескрылой,
Звуком унылым - верни меня
памяти милой,
Бедной, богатой - дождя
золотого богаче,
Крепкой, как посох, зажатый
в ладони незрячей, -
Той, что скудеет и требует
крови горячей.
Вижу тебя в ослепительной
алой одежде, -
Ясной, как солнце, как солнце,
сиявшее прежде, -
Имя скажи мне. Я имя на ощупь
узнаю.
- Ты ли, - скажу, - вот
улыбка твоя золотая...
Я и теперь подошла бы к тебе,
как живая.
Память останется там
и рыдает, с колен не вставая.
Я же, внезапно очнувшись
на топком болоте,
Сразу забуду, что видела
в душной, тяжелой дремоте.
Я выбираюсь на сушу из илистой
жижи, -
Тень, усмехаясь, стоит, -
ухожу и не вижу
Раны разверстой, что заткнута
губкой бескровной.
Друг удивился, заметивши шаг
мой неровный.
И, обсуждая виденья ночного
кошмара,
Мы, чтоб укрыться
от немилосердного жара,
Стали спускаться к реке,
что блеснула вблизи за кустами.
Вот и заветное место ветла
осенила ветвями.
Мы опустились на землю, шутя,
что теперь за венками
Дело, а все остальное готово
для пира,
И разломили головку овечьего
сыра.

***

Теперь я забуду и снова
припомню не скоро.
А прежде я слышал и думал,
что это бывает;
Бывает, и с кем не бывало
(и даже со мною?), - как штору
Отдернут, как рамы весной
выставляют,
Как долго болевший однажды
проснется спокойным,
И новая мысль голубеет на лбу
утомленном...
Полуденный свет разливается
в сумраке комнат,
И голубь тяжелый воркует
за дверью балконной...
Любимая, лгу: ты все это
умеешь и можешь,
Ты знаешь бессонного утра
слезящийся воздух,
Ручьи на стекле; ты приучена
к жесткому ложу,
К бессоннице долгой,
к бессолнечной жизни,
бесслезной...
О, как благовонна твоя
безупречная кожа.
Как жемчуг, ровна аравийская
поступь гнедая.
Я беден, любимая, беден,
и в платье дорожном,
И в небе пустынном Венера
дрожит и сверкает.
1984-1985

МАЙСКИЕ ПРАЗДНИКИ

Выпить с друзьями; сажать
картошку теще во Фрязино;
шашлычок на фазенде; слетать
в Америку
или в Хургаду; спуститься
впервые за зиму,
в свой заплеванный двор
посидеть на скамейке.
Раньше мы собирали цветные
стекла. Ценилось синее,
золотой завиток
на кобальтовом осколке,
бусина цвета радуги, цвета пера
павлиньего,
и конфетное золотце целы
под старой елкой.
Октябрь 2001