Что-то из кинофильма
 |
фрагмент 66
В ИННИ рано утром проверил давление в шинах, долил масла, тормозную жидкость. Ему нравилось ухаживать за пострадавшими. Они поцеловались, расстались и двинулись в сторону гор Сьерра-Невада: туда, где разрешены проституция и азартные игры. Через два часа начался снег, вкрапленный в скалистые породы: пейзаж цвета шерсти полярной собаки, гигантские бока опоссумов. Комариная мокрота летящего снега влажно размазывалась на ветровом стекле, дворники нехотя разбрасывали ее; Лиза не любила переключать очистители на быстрый режим: считала это слишком истеричным.
Однообразие местности становилось насыщенным, полным - снег наполнял собою местные ландшафты. Его количества, развешанные на хвойных лапах, пытающихся удержать их падение на землю, были настолько велики, что даже самый мертвый лес оживал, в нем появлялся новый обитатель. Если не снег, то другое, что-то белое - то, что незаметно глазу, зверь или бродящее по лесу облако: что-то растворенное в воздухе, подвижное, внимательное, как сам воздух. Ветер сдувал со склонов то же легкое снежное покрытие, туман или дым, Лизонька подумала, как бы выглядел пожар в заснеженном лесу: треск, ярко выраженный огонь и дым, летящий на дорогу вместе со снеговым крошевом.
Разделительные полосы шоссе были уставлены клыками утесов, глыбами с дикорастущими соснами на них. Автомобили, как передвигающиеся сугробы, - в сосульках, с едва расчищенными стеклами для наблюдения пути. Дымы деревень, разноцветные домики, настолько контрастные на белом фоне, что невольно вспоминались клены Форт-Брэгга. Из труб хижин и домов выползал дым, не валил, а именно лился тонкими струями и, глядя на него, было ясно, что этот дым не предназначен для приготовления пищи, что он имеет обогревательное или декоративное значение. Почтовые ящики в снеговых шапках, выставленные вдоль дороги, стояли, как театральные софиты, в которые еще не подан свет.
Главное: искривленные пространства и сдвигающиеся объемы. Облака, выложенные горизонтальными, размашистыми мазками, нависали над дорогой, пытаясь создать ощущение навеса, крыши, арки - в те моменты, когда соприкасались с наполовину сомкнутыми над шоссе деревьями, завершая контур влажной закатной аркой. Глядя в низину, можно было видеть широкие каркасы хвойных деревьев, большие и круглые, как парашюты, вертолеты, приземлившиеся навесы. Солнце садилось. Мир превращался в туман, в абсолютный туман.
- Ты знаешь, что свиньи едят своих детей? - спросила Лизонька настороженно. - Есть животные, которые едят своих детей. Рожают, забывают об этом. Потом подходят и едят. Не подкрадываются, а гадко подходят и едят. Они русских детей тоже едят. Они едят всех детей.
- Я все ждал, что ты спросишь.
Внизу, в долине промелькнуло несколько церквей, от темноты, снега и загадочного освещения они были похожи на православные. Гранитные обнажения: ромбы, прямоугольники правильной формы, словно кто-то выделывал их долотом или зубилом. Последнее, что появилось при свете заходящего солнца - гнездо орла на столбе высоковольтной линии, несколько взмахов крыльев, несколько взмахов ресниц. Все говорило о том, что они поднялись уже слишком высоко в горы. Нужно надевать цепи на колеса, как и где это делается, было неизвестно. Не хотелось платить денег, даже сегодня не хотелось платить денег.
- Сколько ты вчера заработала? - Грабор похлопал Лизоньку по колену.
- Хватит на пару месяцев. В Америке не задают таких вопросов. И вообще - для жизни не нужно торговать своим телом. Не отвлекайся. Смотри, какая морда!
На красной двери одного из домиков была приколочена зловещая кабанья голова, вырезанная из дерева.
- Наверное, здесь водятся кабаны. Надо быть осторожнее.
- Ты ходил когда-нибудь на охоту?
Грабор кратко задумался.
- Мы с Бубой в молодости часто ходили охотиться на баб. Сначала пили до двух ночи, а потом вспоминали о главном. В два ночи мало чего найдешь: общаги закрыты, кабаков почти нет, да и они закрыты. Полное отсутствие живой жизни. Один раз притащили домой кошку, тоже живое существо. Мыли ее в душе лучшим шампунем, угощали шампанским. Утром я принес ей кофе в постель. Она жила с нами дня три-четыре.
Горы возвышались фронтиерами мрака по обеим сторонам шоссе, чем выше в горы, тем дороже бензин, есть вероятность, что бензина не будет. Толстая улыбалась, вспомнив свое.
- У нас в классе одна девочка сообщила, что завтра всей семьей они едут колоть кабана. Я не знала, что это значит. Я решила, что они поедут в деревню, встанут вокруг кабана и будут колоть его маленькими иголочками, что у взрослых такое развлечение. Что мы сегодня будем жрать? Я хочу угостить тебя. Мы выживем. Мы победители. Спорим, в Рено я выиграю денег на самолет? Полетим над землей, о-ле-лей. Че-то последнее время моя бабка не пела.
Скалистые, одутловатые, густые тени нависали над ними задумчивыми лбами: противно жить и мчаться, когда о тебе так много думают.
фрагмент 67
Восемнадцатиколесный "Петербилт" 379-й модели, большая машина, груженная гравием, шла за ними следом по серпантину. Блистала никелированным прицепом, от этого блистания было можно закрыть глаза.
Они поднимались в гору, грузовик сохранял дистанцию. Вытянутый прямоугольный нос красного цвета, две торчащие выхлопных трубы по бокам, блестящий бампер: это все, что было пока видно. Красная передвижная гора встала им в хвост и преследовала их безо всякого интереса. Грузовик рокотал, маленькие фары снисходительно уперлись в калифорнийские номера Лизоньки. Они пронизывали туман и снег.
- Это Винни, бля буду, - сказал Грабор. - Он нас все-таки вычислил.
Вероятность того, что это он, была нулевой, но им было приятно думать, что их приятель рядом с ними. Водитель грузовика следовал за ними в виде элементарного пятна в усиливающейся снеговой завесе, он был невзрачный и бессодержательный: сидит там какой-то мужик, ему мешают мелкие авто впереди, на одной полосе все равно не обгонишь. Грабор замолчал, только вглядывался в нагромождения горных кряжей, едва различимые в темноте.
- Разворотные площадки, - сказал он. - Это называлось разворотные площадки. Мне нужно было пойти в Веселое, передать деньги, мне было тогда десять лет. Там ветры с Охотского моря засыпают все выше головы. Вот так, очень много. Там клубника с кулак, кедровые шишки с твою голову.
- Подожди. Я должна сосредоточиться.
Лиза вцепилась в руль, напрягаясь от приближения грузовика, маячившего и стучащего за их спиной.
- Прекрати, это правда. Правда, против которой не попрешь. Мне было десять лет… Меня послали за рассадой… Отнести деньги в часть…
"Петербилт" тянулся сзади: промелькнула освещенная бензоколонка со статуями оленей для привлечения публики. Они могли быть настоящими, эти олени, но они не шевелились: в таком тумане и на такой скорости не разберешь. Напротив заправки заледенел водопад на ступеньках сколотых утесов.
- Дорога была в одну колею, если грузовики встречались, то пятились назад, до этой самой разворотной площадки. Меня они могли не заметить. Я шел и орал, размахивая веткой от елки. Я боялся. Нет, не было холодно. Я слишком боялся.
- У тебя повреждения в мозгу?
- Почему? Он заметил меня, затормозил; его занесло. Он развернулся поперек дороги, завяз в сугробах. Маленький грузовик, "КамАЗ". Тоже рабочая машина... Мы потом плясали вокруг, пока не придет помощь. Он так и говорил мне: "Пляши - замерзнешь". Похоже на "лечись электричеством".
- Грабор, ты такой хороший, я люблю тебя. У тебя мало мозга. Добрый такой. Я жрать хочу.
Грабор вспоминал свою жизнь, стараясь о ней не думать. Имело смысл вдуматься: все равно Толстая не заметит.
- Водила был хороший, - сказал он. - Он заметил меня. Внимательный. Деньги потом отобрал. Говорит: ты маленький, вырастешь - заработаешь. Я так и не заработал. Мы ехали домой и смеялись. Я убью его когда-нибудь.
фрагмент 68
Они пошли вниз, под гору. Лизонька спускалась на тормозах, сжавшись в испуганно сосредоточенный клубок. Дорога мельтешила, изгибалась согласно податливости гранитов, - именно граниты когда-то позволили проложить эту плохую дорогу. Толстяк старалась прижиматься к правому краю, больше не боялась поцарапать свой бок. Старая машина: мы уже в новом тысячелетии.
- Тысячелетие будет на следующий год, 2001-й не скоро, - сказал Грабор. Будь осторожнее, мужику стало скользко.
Грузовой исполин начинал гудеть, сначала улыбчиво, вежливо; потом все настойчивее. Инерция тянула его вниз, ему было нужно двигаться быстрее.
Лиза не могла себе этого позволить, она уткнулась в повороты дороги, прижалась лбом к рулю.
- Включи аварийные, - сказал Грабор. - Тебе нужно давить на гашетку, катись быстрее. Он нас раздавит, костей не соберем.
Легендарный гигант американских просторов выл мамонтом у них за спиной, водитель проявлял последнюю вежливость. Он не понимал, что ему делать в этой ситуации, он скатывался с горы на тормозах. Ребятишки с надписью "Just married" ("Только женились") действовали вяло, непрофессионально. Они - частники, почему они должны уметь ездить по горным дорогам?
Он наблюдал за ними давно, где-то от Бакстера или от Голубого Каньона: молодые, смешливые, жестикулирующие непонятными жестами. Глупые, влюбленные... Он не мог позволить себе много думать о них, его бампер начинал тыкаться им в спину.
Нужно довести их до разворотной площадки, подумал он. Надавить и оставить на парковке, ближайшая поляна находилась через полмили, очень мало и очень много в такой ситуации. Он гуднул так, что слетел снег со скал и кедров. Винни загудел во славу их молодости, со злостью хлопнул себя ладонями по лбу. Они ушли вправо и остановились на пятачке для туристов, выскочили из машины и приветливо замахали ему руками. Он лукаво пошевелил им бровью в ответ и тут же пошел гулять по отрогам гор корпусами тяжелого трейлера. Прицеп отвалился при первом ударе о скалу, и Винни подумал, что уже не помнит, чем был сегодня загружен. Из кузова вывалился гравий, ударился о выступ и разлетелся во все стороны, по-воробьиному прыгая по амфитеатру горных ступеней в долину. Он выключил радио на всякий случай, но бодрая танцевальная музыка в его ушах еще вертелась. Он внимательно наблюдал за каждым скалистым порогом, о который ему предстоит удариться. Машина была крепкая, но такого падения не могло выдержать никакое железо: "мы выпускаем автомобили с тридцатых годов", но этим горам миллион лет. Он достал сигарету, но зажечь ее не успел. Внизу, в долине, лежал теплый маленький город: Норден, ты можешь быть теплым, Норден? Его матери там не было. Он подумал: если бы в этом городке жила моя мать, я приземлился бы живым. Я сегодня сделал хорошее дело, напоследок. Больше возможности говорить у него не было. Вокруг начало трясти, взрываться, что-то из кинофильма. Винни подумал, что когда-то видел такие кинофильмы, но они ему не нравились. Его ударило, долбануло и погладило, через семь минут он полностью обуглился с улыбкой на лице. Потом он снял кольцо с левой руки, решил: буду спать.
